"Фантастика 2026-85". Компиляция. Книги 1-14 - Stonegriffin

— Президент будет разочарован.

— Посмотрим, — спокойно заметил доктор. — У нас ещё есть время.

Дверь закрылась.

Пит прошёлся по остаткам памяти. Пекарня — руки помнили движения, но чувство ушло. Двенадцатый — карта без ощущения дома. Он знал, что должен испытывать горе, но вместо него была холодная пустота человека, который научился отсекать лишнее, чтобы выжить.

Но Китнисс оставалась. Чёткая. Живая. Настоящая. Серые глаза. Тёмные волосы. Её голос. Пока она была там — они не победили.

***

Сессии продолжались. Пару раз он просто отключался в процессе, и его оставляли в покое на несколько дней — чтобы тело не развалилось раньше времени.

Доктор пробовал новые препараты, новые приёмы. Видео Китнисс с повстанцами. Голос диктора: «Она предала тебя. Она никогда тебя не любила».

Пит уходил глубже.

Он находил её — не подменённую, не исковерканную. Представлял, как строит крепость внутри собственного сознания. Каждое воспоминание о Китнисс — её смех у воды, запах хвои от куртки, решительный блеск глаз — становилось кирпичом. Он замуровывал их в самом нижнем слое памяти, оставляя снаружи пустые оболочки: даты, имена, сухие факты. Он строил лабиринт, в котором препараты будут бродить, пока не устанут.

Однажды доктор пришёл без оборудования.

— Вы самый интересный случай за всю мою карьеру, — сказал он. — Мы ввели достаточно препаратов, чтобы стереть память десятку людей. А вы всё равно помните её. Любите. Хотите вернуться.

— Да.

— Почему?

— Потому что она — единственное, что ещё имеет значение. Единственное, у чего оно осталось.

Доктор помолчал.

— Вы потеряли воспоминания о семье. О доме. По всем показателям вы должны быть сломлены. Но держитесь за одного человека — и вам хватает.

— Вы не поймёте.

— Возможно. — Доктор отвёл взгляд. — Но война идёт. А пока она идёт — вы будете здесь.

Он ушёл.

Пит остался в белой тишине. Он думал о Китнисс — о том, как странно и страшно стало понимать: чтобы выжить, ему нужна одна мысль, одна эмоция. И ею была она. Будущее, которого могло не быть — но которое он всё равно держал.

Он не знал, выберется ли отсюда. Не знал, каким станет, если выберется. Но знал: пока он помнит — они не победили.

***

Пит закрыл глаза и потянулся туда, где ждал Уик.

Снаружи что-то происходит, пришло ощущение. Война. Повстанцы давят.

Он не знал, откуда это знание. Может, обрывки разговоров охраны. Может, напряжение доктора. А может — глубже.

Они придут за нами?

Ответ был не словами, а образом: дверь, распахивающаяся в темноту. Фигуры с оружием.

Может быть.

Пит открыл глаза. Белая комната была прежней — стены, потолок, ремни, металлический стол.

Но он изменился.

Пит Мелларк, который вошёл сюда мальчишкой с домом, семьёй, лицами и голосами, исчез. На его месте был тот, кто потерял почти всё, но удержал главное. Тот, кто знает цену каждому воспоминанию — потому что платил за них болью.

Где-то за стенами шла война. Дистрикты поднимались против Капитолия. Китнисс — его Китнисс — боролась. И он будет бороться тоже.

Каждая сессия, которую он переживал, была маленькой победой. Каждое воспоминание о ней — актом сопротивления.

Они хотели сделать из него оружие против тех, кого он любит. Он не даст им этой радости.

Я вернусь к тебе, подумал Пит. Обещаю.

И где-то в глубине — там, куда боль не добирается, — горел огонь, ждущий своего часа.

Глава 2

Успокоительное превратило мир в вязкий туман, но мыслей не выключило — только замедлило. Они ходили по кругу и неизменно возвращались к одному: к его лицу на экране.

Китнисс лежала в своей комнате, глядя в серый потолок Тринадцатого. Комната была маленькой и безликой, как всё здесь, под землёй. Узкая кровать, металлический шкаф, лампа с тусклым жёлтым светом. Ничего лишнего. Ничего своего.

Лекарства не приносили настоящего отдыха. Они просто ставили между ней и миром стекло — глушили ярость, превращая её в тупое, бессильное раздражение. Воздух казался тяжёлым, пах бетоном и озоном, и Китнисс ловила себя на странной мысли: даже в лесу, под самой злой грозой, дышалось легче, чем здесь — под защитой сотен метров породы.

Стоило закрыть глаза — и сразу всплывала трансляция. Пит в свете капитолийских прожекторов: раненый, избитый, но всё ещё опасный — опасный так, как бывает опасен не загнанный зверь, а человек, который умеет держать себя в руках.

Она видела это несколько часов назад. Наручники, коридор, ровные шеренги миротворцев. Камеры транслировали всё на весь Панем — чтобы каждый увидел «поверженного врага». Лицо — в синяках и ссадинах. Но он шёл сам. Не сгибаясь. Не пряча взгляда.

Китнисс прокручивала этот отрывок в голове снова и снова. Даже в цепях его движения сохраняли ту странную, пугающую точность, которую она заметила ещё на Квартальной бойне. Он не просто шёл — он считывал обстановку. Быстрый, цепкий взгляд скользил по лицам, по оружию, по углам, по камерам. На мгновение он едва заметно перехватил запястья — проверил, как сидят замки на наручниках. В этом жесте было столько холодной деловитости, что Китнисс невольно поёжилась.

Эта сцена засела в памяти болью: она держалась за него — и одновременно боялась. Боялась того, кем он стал. Боялась, не потерял ли себя по дороге.

— «Реабилитация», — произнёс Сноу в следующем обращении так, будто само повторение делает ложь правдой. — «Этот молодой человек стал жертвой жестокой промывки мозгов со стороны повстанцев. Мы восстановим его разум и вернём ему человечность, которую они отняли».

Ложь. Каждое слово — ложь, завернутая в отеческую заботу. Китнисс знала, что скрывается за этим «реабилитация». Все в дистриктах знали — просто почти никто не произносил это вслух. Победители, которые возвращались из Капитолия изменёнными. Пустые глаза. Странные реакции. Внезапные приступы ярости или паники, как будто внутри человека кто-то дёргал за невидимые нитки.

Хайджекинг. Промывание мозгов ядом трекер-ос, болью и выученной реакцией. Превращение человека в оружие против тех, кого он любит.

Она попыталась вскочить, когда услышала это. Попыталась кричать, требовать немедленной операции. Её удержали — Хэймитч, кто-то из охраны, — а потом пришла женщина в белом халате с иглой, и мир стал мягким и далёким.

Но даже сквозь туман Китнисс помнила его глаза. На секунду — всего на секунду — камера дала крупный план, и она увидела то, чего остальные не заметили.