Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

– Так-то оно так, князь, да только на престол мало сесть, на нем еще удержаться надо! А если не удержится, то и сам голову сложит, и всю семью погубит. Опять же династия крепка, когда у царя помимо родни еще и наследник есть, а с этого колченогого еще неизвестно какой приплод будет. Да ты не подумай, князь, я своему племяннику не враг вовсе. Я, когда Федора постригли, ему вместо отца был и его люблю не меньше, чем своего Никитушку, а потому не желаю ему судьбы такой, не сдюжит он.

– Ладно, боярин, понял я тебя. Это хорошо, что ты разумом решил, а не сердцем. От сердца в таких делах только вред бывает. А скажи мне еще, много ли среди русского боярства таких разумных?

– Немало, князь. Среди боярства нашего, конечно, разные люди встречаются. Есть и такие, что Мишу на троне хотели бы видеть, особливо среди тех, кто брата моего плохо знает. Они помнят его щеголем молодым в красных сапожках и думают, что нравом он и разумом не крепче своего сына. К тому же бог весть, вернется ли он из плена польского, и покрепче него, да породовитее, случалось, гинули в латинских застенках. Вот и мудруют от невеликого своего разума. Но мудрствование – оно дело такое, его завсегда можно в обратную сторону повернуть, если, конечно, человек разумный. Так что ты вот что мне скажи, чтобы я другим мог передать. Чего ждать нам от королевича Карла Филиппа?

– Я, боярин, это уже говорил князю Трубецкому и тебе повторю. Королевич еще молод, и расти ему с вами. Нужны ему будут опытные советники и верные слуги, а взять их опричь вас негде, ибо шведы дел ваших и обычаев не ведают. Кроме того, Густав Адольф своему брату не враг, и коли его царем выберут, земли ваши захваченные добром вернет. В противном же случае их воевать придется, а дело это непростое и затратное. Так что думайте, бояре, да не прогадайте.

Когда Иван Никитич наконец уехал, я пошел на женскую половину поговорить с царевной. К своему удивлению, застал там помимо Ксении, Насти и Авдотьи, еще и сотника Анисима. Все вместе они занимались весьма важным делом. Стрелец, оказывается, помимо всего прочего, был сапожником. И вся эта теплая компания занималась тем, что обували Марьюшку и Глашу в только что изготовленную обувку. Девочки, очевидно, не носившие на своих ногах ничего, кроме лаптей, были в полном восторге. Больше всего их обнова напоминала кожаные тапочки, стянутые шнуровкой. Анисим называл их поршни, а чтобы они не натирали ног, носили их с онучами. Маша первая меня заметила и важно заявила, показывая обнову:

– Вишь какие!

Мое появление вызвало переполох, но если Настя и Ксения просто поднялись и сделали книксен, а Анисим степенно поклонился, то Авдотья просто бухнулась в ноги. Не обращая внимания на переполох, я подошел и, взяв на руки Машку, придирчиво осмотрел ее приобретение.

– Ну, что же, обувка знатная, а то негоже в моем тереме босячками ходить. А тебе, Глаша, нравится? Вот и умница, а ты бы, Дуня, встала, полы тут вроде мытые.

Пока сконфуженная Авдотья поднималась, я выразительно посмотрел на сотника, и тот, от природы будучи человеком сообразительным, сразу засобирался. Настя также припомнила, что у нее есть дела, и вышла, захватив с собой Дуню и обеих девочек.

– Настенька, будь любезна, и Глашу с Дуней приоденьте, а то как-то и неприлично в моем доме-то, – сказал я ей в спину.

Когда все вышли, я подошел к царевне и, взяв ее за руку, тихо проговорил:

– Ну, что же, Ксения Борисовна, я свое слово сдержал, нашел твою Марьюшку… Подожди, не благодари. Ты мне скажи, а что теперь будем делать? Ищут уже и тебя, и дочь твою, и жизни вам, и обеим, и поврозь, спокойной не дадут. Так что надо что-то придумать.

– Ох, герцог, а что тут думать. Я хотела всего лишь кровиночку свою увидеть, прежде чем в затвор уйти. Спасибо тебе, ты мне не только увидеть ее дал, но и приласкать напоследок. Авдотья любит ее как свою, не даст пропасть. У меня денег малая толика осталась, отдам им, а сама в монастырь.

– Не даст пропасть? Ну-ну, видела бы ты, царевна, отца Мелентия, который их искал, – такого бы не сказала. От него не то что Дуня, и я бы без божьей помощи девочку не защитил. Есть у меня одна идея, как Машеньку спасти. Я здесь все одно не останусь, вернусь в Швецию или к себе в Мекленбург. Могу ее с собой забрать – человек я небедный, могу дать ей и воспитание и приданое приличное. Если об ее происхождении не узнают, а я о том никому не скажу, то жить она будет спокойно и счастливо, и никакой отец Мелентий до нее не доберется. Что скажешь, Ксения Борисовна?

– Спаси тебя пресвятая богородица за доброту твою, а только ведь ей на чужбине веру придется чужую принять?

– Лютеране такие же люди, как и вы, так же живут, любят, ненавидят.

– И то верно, но чего ты от меня хочешь?

– Спросить хочу: а ты поедешь?

– Эх, Иван Жигимонтович, герцог великий, а кем ты меня с собой зовешь? Ты ведь человек женатый, а я все-таки царевна. Кем я там буду, любовницей твоей? Нет уж, хватит с меня одного позора, лучше в монастырь! Спасибо тебе, что о плоде моего греха печешься, а со своим ты что делать будешь?

– О чем ты?

– Беда с вами, с мужиками: все видите, кроме того, что у вас под носом, Настя твоя, спрашиваю, когда родит, что делать будешь? Принцессу Катарину свою радовать побежишь – вон я какой, дескать, плодовитый?

Сказанное царевной не сразу дошло до того места, где у нормальных людей бывает мозг. Когда наконец я понял, что именно сказала мне царевна, и припомнил странное в последнее время поведение Насти, ноги мои подкосились, и я плюхнулся на лавку.

– Боже мой…

– Гляди-ка, о боге вспомнил, – вздохнула Ксения. – Вот и мне о боге помнить надобно и суде страшном. Пойди к ней, поговори, успокой, а то мается…

Увы, поговорить с Настей мне было не суждено. Во дворе раздавался какой-то шум, и вскоре к нам поднялся до крайности обеспокоенный Анисим.

– Герцог-батюшка, от Пожарского гонец: князь