Лекарь Империи 11 - Александр Лиманский

Я открыл рот, чтобы ответить, но Кобрук опередила меня.

— Это неправда! — она шагнула вперёд, встав между мной и графом. — Илья сделал всё возможное! Он нашёл причину болезни, он поставил правильный диагноз, он…

— Помолчите! — граф отмахнулся от неё, как от назойливой мухи. — Вы такая же, как он! Вы все заодно! Все против меня!

Фырк на моём плече тихо хмыкнул.

— Ого, двуногий! Настроение у нашего аристократа скачет, как блоха на раскалённой сковородке! То «спасите-помогите», то «пошли все вон»! Биполярочка в полный рост! Или это просто классический пример того, как горе превращает людей в неуправляемые снаряды.

Я мысленно согласился с бурундуком. Граф был не злым человеком — он был раздавленным. Раздавленным страхом за жену, чувством вины за то, что засадил невиновного в тюрьму, ощущением полной беспомощности перед лицом болезни, которую не могли победить ни его деньги, ни его власть, ни его связи. И сейчас эта раздавленность превращалась в ярость — единственную эмоцию, которую он умел выражать.

Граф замер посреди палаты, тяжело дыша, и я видел, как в его голове рождается решение — видел это по тому, как изменилось выражение его лица, как сузились глаза, как сжались кулаки.

— Он прав, — сказал граф, указывая на Ерасова. — Магистр прав. Вас нужно немедленно отстранить от лечения. Вы убьёте её своими экспериментами, если уже не убили.

Ерасов расправил плечи, почувствовав поддержку.

— Ваше сиятельство, позвольте мне взять ситуацию под контроль. Я приглашу консилиум из лучших специалистов Москвы, мы проведём полное обследование…

— Да, — граф кивнул, не сводя с меня тяжёлого взгляда. — Да, так и сделаем.

Он повернулся к нам — ко мне, к Кобрук, к Мышкину — и в его голосе прозвучал металл.

— Всё! Вон из палаты! Все трое! Немедленно!

Я не двинулся с места.

Кобрук тоже.

Мышкин даже не пошевелился, продолжая стоять у стены со скрещёнными на груди руками.

— Ваше сиятельство, — сказал я, и мой голос был твёрдым, хотя внутри у меня всё дрожало от напряжения. — Я понимаю ваше отчаяние. Поверьте, я понимаю его лучше, чем вы думаете. Но прерывать терапию сейчас — значит подписать вашей жене смертный приговор.

Граф открыл рот, чтобы возразить, но я не дал ему вставить слово.

— Стероиды уже в её организме. Они уже работают. Если мы сейчас прекратим лечение, если мы отменим препараты, если мы начнём метаться между разными подходами — мы только усугубим ситуацию. Ей станет хуже. Намного хуже. И тогда уже никакой московский консилиум не поможет.

— Илья прав! — Кобрук шагнула вперёд, и в её голосе была решимость, которой я раньше в ней не слышал. — Мы не можем просто так уйти! Не сейчас! Не когда пациентка на грани!

Граф смотрел на нас — на меня, на Кобрук, на Мышкина — и в его глазах бушевала буря. Он не привык, чтобы ему перечили. Не привык слышать «нет». Вся его жизнь была выстроена так, чтобы люди говорили ему «да» — «да, ваше сиятельство», «как скажете, ваше сиятельство», «немедленно, ваше сиятельство».

А тут — три человека, которые смотрят ему в глаза и отказываются подчиняться.

— Охрана! — рявкнул он, и в его голосе звенела истерика. — Выведите их отсюда! Если понадобится — силой!

Двое амбалов в тёмных костюмах отделились от двери и двинулись к нам — медленно, уверенно, как люди, привыкшие к тому, что их приказам подчиняются без вопросов. Они были огромными, широкоплечими, с лицами, которые не выражали ничего, кроме холодной готовности выполнить любой приказ.

Я почувствовал, как Кобрук отступает на шаг, инстинктивно ища защиты за моей спиной. Почувствовал, как Фырк на моём плече напрягается, готовый… к чему? Что мог сделать маленький бурундук-дух против двух здоровяков?

И тут Мышкин двинулся.

Он отделился от стены — медленно, почти лениво, — и встал между охранниками и нами. Его рука скользнула во внутренний карман пиджака и вынырнула оттуда с чем-то маленьким и блестящим.

Удостоверение.

Он раскрыл его — медленно, почти театрально — и поднял на уровень глаз охранников.

— Я — следователь Инквизиции, — его голос был холодным, ровным, без малейшего намёка на эмоции. — В настоящий момент я нахожусь при исполнении служебных обязанностей. Вмешательство в действия следователя Инквизиции при исполнении квалифицируется как тяжкое государственное преступление и карается лишением свободы на срок от десяти до двадцати лет.

Он помолчал, давая словам дойти до адресатов.

— Сядете оба. Надолго. Очень надолго.

Охранники замерли, как будто налетели на невидимую стену. Переглянулись — быстро, почти незаметно — и я увидел в их глазах то, что видел много раз в глазах людей, оказавшихся между молотом и наковальней.

Они боялись графа — это было очевидно. Граф платил им зарплату, граф мог уничтожить их одним телефонным звонком, граф был их хозяином.

Но Инквизиция…

Это была отдельная каста. Формально их юрисдикция ограничивалась медициной и магией — надзор за лекарями, контроль оборота зелий, расследование лекарских ошибок. Но на деле этот спрут давно и намертво сросся с обычной полицией.

Там, где у жандармов заканчивались полномочия или не хватало знаний, в дело вступали люди в серых мундирах. У них были свои следователи, свои силовые группы и свои методы дознания, заточенные под тех, кто может убить касанием руки.

И если начальника местного полицейского участка граф ещё мог припугнуть титулом или звонком губернатору, то Инквизиция в Муроме была системой внутри системы. Замкнутой, корпоративной и пугающе эффективной.

Против неё титулы работали плохо. Потому что, когда речь заходила о магии и жизни людей, Инквизиция имела право вламываться в любые двери. И граф это прекрасно знал.

Охранники остановились.

Граф смотрел на Мышкина так, словно видел его впервые в жизни.

— Ты… — он задохнулся от возмущения. — Ты смеешь мне перечить⁈ В моей больнице⁈ Мне⁈

Далеко же зашел этот граф если считает областную больницу своей. Он думает что у него все и вся в кармане.

Мышкин убрал удостоверение обратно в карман и посмотрел на графа — спокойно, без вызова, но и без страха.

— Это не ваша больница, ваше сиятельство. Это государственное учреждение, финансируемое из казны Империи. И пока я нахожусь здесь, я являюсь представителем закона — того самого закона, который стоит выше любых титулов и состояний.

Он сделал шаг вперёд, и граф — огромный, властный, привыкший, что все расступаются перед ним — непроизвольно отступил.

— Я принял решение, — продолжал Мышкин, — что для спасения жизни пациентки и установления истины по делу Шаповалова лекарь Разумовский и его команда должны остаться здесь и продолжить лечение.