Меня зовут Гудвин - Павел Николаевич Корнев

Я подошёл и сдал заявление, а затем с меня стребовали выписанную участковым повестку и оформили взамен неё новую, на то же самое время.

— Чтоб без опозданий! — предупредил Иван Иванович.

Я пообещал быть как штык. Вышел на улицу и с шумом перевёл дух.

Вроде как пронесло. Вроде как отбрехался.

Но расслабляться было некогда, вызнал у куривших тут же милиционеров, как пройти к горздраву, туда и поспешил.

Добираться пришлось с пересадками, что настроения мне нисколько не улучшило. И злился отнюдь не из-за потраченных на билеты копеек — просто с нынешними габаритами в общественном транспорте было откровенно тесновато. Особенно в автобусах и троллейбусах. Ещё и тряска — после поездки на мотоцикле до сих пор так и мутило, а тут ещё это…

Но поехал и доехал, а на проходной пятиэтажного здания основательной и, пожалуй, ещё довоенной постройки предъявил направление и служебное удостоверение, после чего был послан в двести второй кабинет.

— К Петровичу тебе! — подсказал вахтёр и этим слишком уж панибратским именованием меня изрядно озадачил.

Петрович — это слесарь, сантехник, электрик или знакомый мужик из соседнего гаража, но никак не руководитель среднего звена в организации городского уровня. Такое запанибратское отношение даже большим желанием оказаться поближе к народу объяснить было нельзя, но таковым стремлением оно и не объяснялось.

Петрович оказался Захаровичем. Так на табличке двести второго кабинета и значилось: «Иван Захарович Петрович».

«Забавно», — мысленно хмыкнул я и постучал, после заглянул кабинет и в ответ на вопросительный взгляд лысоватого мужчины средних лет произнёс:

— Гудвин, по направлению в дружину.

— Заходи! — разрешил Петрович, как мне показалось отчасти слегка даже озадаченно. — Гудвин, говоришь?

Он принял у меня документы, проглядел их и многозначительно хмыкнул, затем достал из несгораемого шкафа толстенный журнал и не преминул попенять:

— Смотрю, ты совсем не торопился!

— Работаю, — спокойно ответил я.

— Все работают! — не принял всерьёз эту отговорку Иван Захарович. — Дружина у нас, чтоб ты знал, не только добровольная, но ещё и рабочая! Что у тебя — выходных нет?

Я взялся за спинку стула и осторожно его пошатал, после чего рискнул присесть.

— Нет выходных, — подтвердил я. — Смены через день и ещё спасателем на пляже подрабатываю. А по вечерам на курсах оказания первой помощи обучаюсь. С девяти до десяти вечера до конца сентября занят буду. Когда ещё и в дружине участвовать — даже не представляю.

— А записался тогда зачем?

— Попросили.

— То есть не от высокой гражданской сознательности? — прищурился Петрович. — Мне это тебе в личное дело занести? «Попросили»?

Отвертеться от участия в дружине не было никакой возможности, так что я махнул рукой.

— Давайте лучше про гражданское самосознание и стремление к борьбе за всё хорошее против всего плохого.

Ляпнул это и побоялся даже, что перегнул палку, но нет — прокатило.

— Вот! — улыбнулся хозяин кабинета. — Соображаешь! — Он уселся за стол, взял листок и шариковую ручку. — Спортом увлекаешься?

— Гребу.

Петрович записал и уточнил:

— Бокс, борьба?

— Уверенный пользователь.

— Разряды имеешь?

— Второй пси-разряд.

— Тоже неплохо…

Иван Захарович наскоро меня опросил и откинулся на спинку кресла.

— Ну и за что тебя к нам спровадили?

Я пожал плечами.

— Романа Коростеля комиком назвал, да острословы переиначили.

— И как переиначили?

— В рифму.

Петрович покачал головой.

— Орки! — Он вздохнул, снял очки и потёр пальцами переносицу. — В дружину кто попросил записаться, если с Романом на ножах?

— Профорг.

— А-а! — понимающе улыбнулся хозяин кабинета. — А он взамен тебя со служебной проверкой прикрыть пообещал?

Я покачал головой.

— Не совсем так напрямую, но близко к этому.

— Хорошо!

Иван Захарович поднялся из-за стола и принялся вышагивать туда-обратно. Меня аж замутило снова, поэтому уставился в единственное окно.

— Не могу сказать, будто в системе здравоохранения работают исключительно женщины, — начал вещать Петрович после недолгой паузы, — но в горздраве дела обстоят именно так. Дополнительно всё усугубляет расовый состав, сильно средний возраст и наличие высшего образования. Мужчины в дружине на вес золота, а направляют нам обычно тех, кто на земле ко двору не пришёлся и с кем каши не сваришь. Ты — редкое исключение!

Я не удержался и вздохнул, но ничего говорить не стал.

Ну а что тут можно было сказать?

Влип!

— Для начала поглядим тебя в деле, а там видно будет, — решил Иван Захарович. — Но вот твой рабочий график никуда не годится!

— С подработки увольняться не стану, курсы не брошу, — сразу предупредил я.

Хозяин кабинета глянул на меня в ответ с нескрываемой насмешкой.

— Вот дашь в следующий раз пациенту в рожу, и кто тебя прикроет? Арсен Игнатович? Да как же! На него где сядешь, там и слезешь!

— Поживём — увидим. В сентябре могу после десяти на дежурства выходить.

— Тебе ещё до нас добираться придётся! — скривился Иван Захарович. — Ладно, приходи в пятницу к семи на собрание. Подумаю, как тебя лучше задействовать.

Лучше меня было не задействовать никак, но говорить об этом вслух не стал и поднялся с жалобно скрипнувшего стула.

— Погоди! — остановил хозяин кабинета и вновь полез в несгораемый шкаф. Он порылся там, отыскал удостоверение дружинника и протянул его мне. — Держи!

Удивительное дело, но удостоверение оказалось не просто выписано на моё имя, в него ещё и мою фотокарточку вклеили — не иначе из личного дела в больнице взяли.

— Гудвин… — задумчиво протянул Иван Захарович. — А я, грешным делом, решил, что к нам стилягу сплавили! Знаешь кого из этих моральных разложенцев?

— Недавно в городе, не успел пока знакомств завести, — сказал я и уточнил: — А что — погнали бы стилягу из дружины поганой метлой?

Иван Захарович поднялся из-за стола.

— Политика партии такова… — Он скривился и откашлялся. — Ладно! Времена изменились, и теперь у нас вроде как главенствует прямое народное волеизъявление, поэтому скажу иначе. Есть мнение, что стиляги — это не просто асоциальная субкультура и даже не деструктивное течение, а самая настоящая пятая колонна и питательная среда для спекулянтов, пропагандистов чуждого нам образа жизни и