Без права подписи - Айлин Лин

— Именно. Мне нужно видеть, как ведёт себя дядя. И те, кто будет его окружать. Громов интересует меня особенно. Если он придёт, то как будет держаться рядом с Горчаковым? Вот это и любопытно.

Няня потёрла переносицу.

— Куму мою возьми с собой обязательно.

— Да, непременно, — согласилась я.

— Усы снова цеплять будешь?

— Буду, — улыбнулась я.

Степанида отнеслась к новости с привычным спокойствием. Выслушала, спросила только одно:

— Где похороны уже знаешь?

— Мотя выяснила, на Смоленском кладбище, — ответила я.

— Хорошо, — кивнула кума. — Встанем со стороны, знаю место, откуда будет лучше видно. В толпу лезть незачем.

— Вот и славно. Если заметишь хромого старика, скажешь мне, ладно?

— Скажу.

Грим нанесла быстрее, чем в первый раз, усы вернулись на место. Я скрутила волосы в узел, закрепила шпильками и надела картуз.

Из отражения на меня снова смотрел молодой человек с усталым лицом. Что же, пойду посмотрю на свои похороны…

* * *

Смоленское кладбище встретило нас сыростью и запахом прелой листвы. Октябрь здесь чувствовался острее, чем в городе: деревья стояли почти голые, редкие рыжие листья ещё держались на ветках, но первый же порыв ветра срывал их и гнал по щебневым дорожкам. Небесное полотно висело низко, цвета серо-стальной парусины, и где-то на реке глухо гудел пароход.

Мы пришли заранее. Степанида выбрала место сама. Небольшой взгорок в стороне от центральной аллеи, под старой липой с раздвоенным стволом. Отсюда открывался хороший вид на участок, где уже копошились могильщики, и на дорожку, по которой должна была пройти процессия.

Кладбище наполнялось медленно. Чёрные зонты раскрывались над головами, шуршали юбки. Несколько экипажей остановилось у ворот, из них вышли люди в тёмных одеждах.

— Много народу, — заметила Степанида тихо, стоя рядом со мной, плечом к плечу.

— Графиня, как-никак, — ответила я, не отрывая взора от разворачивающегося действа.

И вот появился Горчаков с сыном. Я узнала их сразу. Князь прибыл в безупречном чёрном пальто, с тростью, которую он взял специально для создания образа убитого горем дядюшки. Мужчина шёл медленно, кивал, скорбно поджимая губы и принимая соболезнования. Хороший актёр, просто великолепный.

Чего не скажешь о его сыночке.

Андрей держался на полшага позади отца. В реальности он был чуть ниже, чем я видела в воспоминаниях Саши. Светловолосый, с прозрачными голубыми глазами, которые смотрели на мир с плохо скрываемым презрением. Горчаков-младший скользили по лицам собравшихся людей со скукой и без всякой игры скорбящего брата. Он не притворялся, просто не считал нужным. Изредка доставал из кармана портсигар, вертел в пальцах, убирал обратно. Один раз даже зевнул, прикрыв рот перчаткой. Его отец это заметил и, нагнувшись к сыну, что-то зло шепнул, на что Андрей недовольно скривил тонкие губы.

Кузен Саши выглядел человеком, которого привезли на похороны против воли.

— Какой неприятный тип, — негромко проговорила я, Кузьминична согласно качнула головой.

Слева от князя шагал Дмитрий Рыбаков, всё так же зажимая подмышкой кожаную папку.

Народ тем временем всё прибывал, обступая закрытый гроб на катафалке.

Благодаря воспоминаниям Александры я некоторых из присутствующих узнавала. Вот плотный мужчина в потёртом пальто, с рыжей бородой и добродушным широким лицом, это Борис Елизарович Звонарёв, старый приятель отца, они какое-то время вместе работали. Рядом с ним двое других, коллеги Оболенского по ведомству, бывали у них дома на Рождество пару раз.

Эти люди горевали по-настоящему, такое не сыграешь. Они скучали по Николаю, который был их другом. И теперь не могли поверить, что и его дочери не стало.

— Где же все они были, когда твой дядя тебя в больницу упёк? — тихо спросила Степанида, и в её голосе послышалось осуждение.

— Они не знали, — ответила я, не отрываясь от наблюдения. — Дядя год держал меня в трауре, а потом убедил всех, что я больна и нуждаюсь в покое. Прийти без спроса — это как минимум неприлично. Думаю, они писали, и князь отвечал на их письма сам. Эти люди полагали, что тревожить меня лишний раз, значит, бередить рану.

Спутница помолчала.

— Вот и выходит, что приличия дороже человека.

— Иногда именно так и выходит, — согласилась я.

Священник зачитал заупокойную, ветер относил слова в сторону, долетали только обрывки. Горчаков стоял у могилы, низко опустив голову. Несколько дам вытирали глаза платочками.

Громова я высматривала всё это время, но так никого с хромотой и не приметила. Илья Петрович не пришёл.

Это тоже был своеобразный знак, только я пока не знала, как его интерпретировать.

Мы, подождав ещё минут десять, развернулись, чтобы уйти. Степанида двинулась первой, я следом.

По пустынному берегу Смоленки тянул холодный ветер. К естественному запаху речной тины и гнили примешивался тошнотворный дух нечистот и кислых промышленных стоков, беда петербургских речек, превращённых в открытые выгребные ямы. Я невольно прижала рукав к носу, Степанида, в отличие от меня, шла спокойно, заложив руки под шаль.

— Ну, — заговорила она первой, — старика твоего не было?

— Не было.

— Это хорошо или плохо?

Я помолчала, размышляя.

— Не знаю пока. Мне необходимо его найти, последить за ним на расстоянии, и только потом я решу, как быть дальше.

— Адрес нужен, стало быть.

— Да.

— Выясним как-нибудь.

— Спасибо, — ответила я.

Я шагала и думала о мальчишках, что крутятся у трактиров и постоялых дворов, они ведь знают все дворы и подворотни города, и готовы за гривенник бегать хоть до Нарвской заставы.

Смоленка осталась позади, смрад реки сменился запахом дыма и булочной на углу. Я шла чуть ссутулившись, держа руки в карманах, мысли перескочили снова на Горчакова. Дядюшка был сегодня весьма убедителен. А ещё напряжён, что-то явно не ладилось у подлого родственника.

Глава 8

Степанида вернулась с Восьмой линии около полудня, когда Мотя как раз домывала полы и гнала меня к столу, подальше от мокрых досок. Кума вошла в сени, не спеша сняла намокший платок, встряхнула его и только тогда, с видом человека, сделавшего дело без лишней суеты, вышла к нам.

— Держи, — сказала она и положила передо мной на стол небольшой прямоугольник серовато-жёлтой бумаги, сложенный вдвое.

Я развернула. Паспортная книжка была потёртой на сгибах, с поплывшим от времени штампом в левом углу. Пробежала глазами по строчкам, задержалась на имени: Лебедева Елена Никитична. Вдова. Мещанка.

Прочла ещё