Фантастика 2026-78 - Денис Арзамасов

«травил» он не просто так, от старости, а с какой-то конкретной целью, и в механике погружения в прошлое играл какую-то роль. Судя по прямому упоминанию — важную. А вот про печь не думал, и, судя по тексту, зря. Наверное, внутри белой махины тоже было что-то важное и нужное для путешествия во времени. О том, как это работало, я представления ни малейшего, конечно, не имел. Но вот что-то ещё цеплялось за память. Что-то, о чём прабабка упомянула во первых строках письма. Столичный гость? Машина важная с двойным дном, где хранится добро?

— Петь. Прочитай вслух, — кивнул я сыну на листок. У него руки не дрожали.

— Что думаешь? — спросил хрипловато, голосом «старого» Михи Петли, когда он закончил чтение.

— Ребус? — вскинул брови сын.

— Молоток.

— Причём тут молоток? — удивился Петька.

— Так раньше говорили, Петюнь. «Молодец» это значит, — мягко объяснила мама. Переводя глаза с одного Петелина на другого.

— Решаем ребус. Кто какие заводы помнит того времени? — я, кажется, решил загадку старухи. Но хотел проверить.

— АЗЛК. Рубин. Салют, и другие военные и «Средмашевские», но про них вряд ли скажешь: «Для каждого дома», — папа что в картах, что в остальном, ничего не упускал, запоминал детали. — Лихачёвский? ЗиЛ?

И мы всей семьёй с очень разными выражениями на лицах повернулись к холодильнику. А он, будто смутившись, заурчал вдруг особенно гулко.

— Для каждого дома, — повторил папа, чуть прищурившись, будто гипнотизируя хладоагрегат. — Столичный гость. Не всякий холод пустой.

— Сходится. Двойное дно? Тайник? — точно с таким же выражением продолжил Петька. Он смотрел на холодильник так, будто в одной руке держал монтировку, а в другой — газовый резак. Белый столичный гость, вероятно, не пустой внутри, крупно задрожал.

— А как она… Ну, снизу-то, баба Дуня как? Он же тяжёлый, — недоверчиво спросила мама. Но на давно родного гостя смотрела тоже с подозрением.

— Кот помог. Не это сейчас важно, Лен. Ну-ка, тащи вёдра с балкона, Петь. Лена, доставай кастрюли. И пакеты полиэтиленовые, — скомандовал отец. Он всегда почему-то называл пакеты полиэтиленовыми, а не пластиковыми, а бутылки вообще капроновыми.

Разобрали-разгрузили столичного гостя оперативно. Запасы из морозилки Петя унёс на балкон, обернув стёганым одеялом. Туда же ушла часть продуктов, которые не побоялись бы небольшого минуса за окном, сортировкой мама руководила, по-хозяйски. Зайди сейчас на кухню посторонние — у нас явно появились бы проблемы. Четверо Петелиных, пристально смотрящих в белоснежное, сиявшее тусклым электрическим светом, нутро холодильника — картина довольно тревожная. Почти как в радиоприёмник вглядываться или просто в ковёр.

— Пустой, — прервал молчание сын.

— Логично, — согласился саркастически я.

— Кантуем, — предложил папа, не нарушая семейной лаконичности.

Мы выдвинули его из ниши и уложили на заботливо подстеленное мамой одеяло. Она стояла рядом, прижимая к груди пожелтевшую книжечку с синей обложкой и портретом павшего набок героя — инструкцию от холодильника. И, судя по лицу, снова не знала, за кого сильнее переживать: за него, за нас или за себя.

— Сядь, Лен, не маячь, — не оборачиваясь велел папа. И она дисциплинированно опустилась на стул, не выпуская из рук паспорт изделия. Лежавшего на боку старой кухни, занявшего её почти полностью.

— Ломаем? — азартно предложил Петька.

— Зачем? Думаешь, баба Дуня заварила в нём царские червонцы автогеном? — удивился я.

— Всё вам, молодым, ломать, — недовольно проговорил отец. И начал ощупывать стенки с задумчивым видом, напоминая ветеринара, обследовавшего беременную корову.

— Дно, — напомнила мама. — Двойное дно.

Мы, едва головами не стукаясь, посмотрели на холодильник вовсе уж с неожиданной стороны. Картина стала выглядеть ещё тревожнее. Но там был только ожидаемый мотор или компрессор — я в анатомии бытовых приборов разбирался слабо. А вот наблюдательность имел фамильную. И взгляд зацепился за глубокие вмятины, вдавленные за десятилетия в паркетных досках ножками холодильника. А я постучал, как в кино про кладоискателей, там, где он стоял. И рядом. И брови всех Петелиных взлетели наверх. Звук был разный.

— Скажешь «ломаем» — выгоню с кухни, — пообещал я сыну, который вздрогнул. Видимо, как раз собирался предложить.

Дощечки вынимали так, будто под ними должен был лежать не тайник Авдотьи Романовны, а противотанковая мина. Бережно извлечённые, они ложились ближе к батарее под окном, повторяя тот же порядок, в каком были вынуты. Получалась не «ёлочка», а «зигзаг» или «волна» — снимали три «пролёта». Под ними по краю обнаружился неровный край бетонной плиты. А посередине — участок примерно сорок на сорок сантиметров, укрытый брезентом. Под брезентом — какая-то мешковина. А под ней — лиловая ткань, наводившая на мысль о церковной парче. И, почему-то, об отпевании и поминках. Мама, по крайней мере, перекрестилась, увидев её.

На освобождённый от посуды стол укладывали свёртки и футляры-пеналы, часть из которых была деревянной, а часть — обшита бархатом, синим или красным. На некоторых виднелись какие-то клейма или логотипы, отмеченные мной по привычке, но совершенно точно незнакомые. Последним извлекли с самого дна стопку чего-то, не то досок, не то книг, обмотанную плотно в несколько слоёв ткани и перетянутую толстым шнуром.

— Верёвка пеньковая, настоящая. Теперь такие только в музее найдёшь. А полотно наше, бежецкое, кажется. Но так не ткут уже лет двести, наверное, — напряжённым голосом сообщил бывший главный технолог колхоза «Красный льновод». И сомневаться в его знаниях, как и всегда, никто из нас даже не подумал.

В стопке оказались иконы. Пять досок размером чуть больше так любимого Стасом листа а4. Каждая заботливо обёрнутая в отдельный лоскут холстины. Отец, разворачивавший их, смотрел больше на ткань, водя по ней подрагивавшим пальцем, будто читал что-то на языке слепых. Мама крестилась, глядя на каждую из открывавшихся картин, называя их едва слышно, будто знакомясь. «Спас Нерукотворный». «Фрол и Лавр». «Богоматерь 'Умиление». «Георгий Победоносец». «Восхождение Ильи-пророка». Мы с сыном смотрели на картины-образы-образа́, от которых веяло древностью и верой, любовью и надеждой. Каждая из которых, а то и все вместе, стояли, наверное, веками у кого-то в доме, храня и оберегая чью-то семью из поколения в поколение. Пока не превратились в опасный опиум для народа. Опасный потому, что отвлекал от более тяжёлых препаратов, имевших кучу побочек. Продававшихся и навязывавшихся, как и всегда, фармацевтическими гигантами. Не русскими. На обороте одной из икон я разглядел вырезанные буквы. «Лета 7174». Тот участок памяти, что умел конвертировать нисаны в марты, перевёл это, как 1666 год. Вещица, выходит, была семнадцатого века. Вот только от «трёх шестёрок», числа зверя, памятного по страшным фильмам, виденным в детстве, стало как-то холодно спине.

В одной из коробочек обнаружились крайне неожиданные