"Фантастика 2026-78". Компиляция. Книги 1-28 - Денис Арзамасов

в тот день, когда то донесение в «чрезвычайку» писала, про богатства Гневышевых. И не стала ничего никому писать. Больно уж страшно мне было. Два дня плакала, спать боялась ложиться. Фельдшера вызывали, укол делали, к кровати привязали… А проснулась в своём двадцать восьмом. В Москве, в нашем флигеле на Милютинском. И никому ничего не рассказала, только пану Вацлаву. Менжинскому.

Но от пояснений мне легче не стало. Потому что тяжело было не от того, что я не знал по имени того, кто возглавил ОГПУ после Железного Феликса.

— Он велел никому не говорить. Ни слова, ни намёка. Отчёты забрал с собой, засекретил так, что ни Глеб Иванович, ни Александр Васильевич никогда больше на этот счёт со мной даже не заговаривали. До тех пор, пока живы были… В каждом из переходов.

Кажется, не обратил внимание на мелькавшие фамилии и очень неожиданные факты из отечественной истории только кот. Вернее, из историй. Таких разных.

Таня убирала со стола, не обратив, кажется, внимания на то, что на моей тарелке ещё оставалась еда. Она точно знала, что ни я, ни Кирюха никогда так не поступали. Оставить не съеденное — обидеть хозяина дома. Или показать, что ты зажрался. И, наверное, она точно так же знала о том, что сказки бабули-генерала-лейтенанта отшибали аппетит похлеще отравления тяжёлыми металлами. Или так же.

— Может, спросить чего хочешь, внучок? А то чего-то разболталась баушка по-стариковски, ё-моё, — сейчас голос её звучал поживее. Гораздо живее того, каким она скупо, но как-то удивительно наглядно описывала Москву после ядерного апокалипсиса. Бомбардировка? Теракт? Что могло убить столицу в том двадцать восьмом году? Какая разница… Нас же там, слава Богу, нет.

— Два вопроса, баб Дунь, — отпив, проговорил я. Наврав, конечно, потому что вопросов было миллион. Или два. Ну, округлил.

— Давай с первого, — она не пошевелилась, кажется, но кот сорвался с её колен и пропал. Снова не издав ни звука.

— Почему Серёжа на въезде назвал тебя Евдокией Петровной?

Ну, с какого-то же нужно было начать? Этот просто сверху лежал.

— Потому что в этом доме в этом посёлке вот уже четвёртый десяток лет проживает Гневышева Евдокия Петровна, почётный ведомственный пенсионер, орденоносец. А лет двадцать тому приехала к ней правнучка, Голубева Татьяна Павловна, — с интересом глядя на меня, ответила баба Яга.

— Я Светкину фамилию взяла, Миш. Она первая мне на ум пришла. А теперь я, получается, и её память… храню, — объяснила Таня. Судорожно вздохнув на последних словах.

Очень хорошо. Мёртвый Миха Петля, угоревший и отравившийся аконитом и белладонной. Утопленница Таня, носившая фамилию мёртвой Светы. И глядевшая на нас с живым интересом неоднократно покойная товарищ генерал-лейтенант. Мёртвая по меньшей мере двадцать один раз.

— Я второй вопрос как же, Мишаня? — спросила она.

— Чего ты не успела, баба Дуня? Что задумала? Зачем тебе я?

Глава 4

Варианты прошлого

— Глянь-ка на него, Тань, — хмыкнула неожиданно старуха. — Гуманитарий, видно по нему. Обещал один вопрос, а всадил три, как очередью, с отсечкой на три патрона. И, главное, всеми тремя попал. Нет, зря я на Петелиных грешила, молодцы! Ну, или наша всё-таки порода.

Она смотрела на меня так, будто я преподнёс ей очень ценный и дорогой подарок. А я на неё — с той самой вечной, привычной и узнаваемой маской Михи Петли. Которую наконец-то впервые за это утро получилось надеть.

— Он очень умный, баб Дунь! — вступилась за меня неожиданно Танюха. — Кирюшка всегда говорил, что Петля — голова.

Упомянутая голова перевела на неё глаза. Этого варианта имени лучшего друга я не слышал очень давно. Ровно столько, сколько не видел его невесту. Называть его Кирюшей или Кирюшкой могли только родители. И она, Таня.

— Так я ж и не спорю, милая моя. Умный. И неторопливый. Ты, Мишаня, никогда не думал свой цирк с конями бросить и пойти Родине послужить? — последний вопрос прозвучал давешним металлическим голосом. Который как-то не «бился» с задорными молодыми искорками в старых льдисто-серых глазах.

— Я пешком постою, — вырвалась у меня фраза из какого-то давнишнего фильма.

— Во! Я ж говорю — умный! Ишь ты — Миш ты, прям профессиональный кураж в баушке распалил, так бы и завербовала тебя! — продолжала забавляться старушка.

— Тань, налей баушке холодненького, залить кураж. Не ко времени он, думаю. Только пламени революционной борьбы нам тут и не хватало, — попросил я ту из женщин, что была мёртвой не три десятка лет, а только два.

— Ну наглеть-то не надо, внучок, — гораздо серьёзнее попросила товарищ баба Яга. Но искорки из-под седых бровей никуда не пропали. А кот откуда-то из-под стола издал звук, в котором явственно, по крайней мере для меня, прозвучало: «Ха-а-амло-о-о!».

То, что чёрная зверюга регулярно ругалась на меня, уже становилось каким-то привычным делом. Единственным, пожалуй, что хоть как-то умиротворяло в этой странной реальности, где в закрытом чекистском хуторе, в доме с мезонином на отшибе мне довелось попить чаю в компании милых дам. Из которых одна скупо отчиталась о собственном вскрытии, педантично сдав протокол в архив, а вторая была признана безвестно отсутствовавшей, а после — объявлена умершей по решению суда, в соответствии с законом. Я знал это точно, я сам госпошлину вносил.

— Прости, баба Дуня, вырвалось. Сказки твои не улеглись пока в голове, иногда брыкаются. Поди пойми такое, во что и поверить-то не выходит, — покаянно вздохнул я. Говоря чистую правду. Чувствуя себя неожиданно маленьким и глупым, совсем не так, как привык. Но всё познаётся в сравнении.

— Верно говоришь, Мишаня, верно. Правда выходит такая, что ни пером описать… Но жить всё равно как-то надо дальше. И лучше, чтоб хорошо, чем плохо, — кивнула она, глянув на меня как-то непонятно. Будто оценивающе.

— Тут никаких возражений с моей стороны. Я тоже люблю, когда всё хорошо. Но, как папа говорит, «много хорошо плохо, штопаный рукав», — вернул я ей взгляд почти таким же.

— Прав батька твой, прав. И когда знаешь, что можешь потерять, становится очень трудно работать. У нас поэтому только круглых сирот брали. Я, когда в метрике фамилию выводила, так и сказала: Круглова, потому что круглая сирота, — уже вполне человеческим голосом согласилась бабуля-судмедэксперт. — Разное счастье