Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

Марк переложил солдатика в другую руку. Посмотрел назад. Бади на руках у Лены повернул голову на запад и долго смотрел в темноту.

Глава 2. Тайга не спасёт

«В тайге нет предателей. Только те, кто выжил, и те, кто помог им выжить.» — Из записок староверов, найденных в заброшенной деревне

2 мая 2032 | День после исхода

Локация: Таёжный лагерь, 120 км к востоку от мёртвого Новосибирска

Температура: +14°C | Утренний туман

Угроза: Крысиные тропы в 5 км, приближаются

Ресурсы: Последний флакон антибиотика, еда на неделю

Семья: Артём (21), Лена (27), Ваня (10, приёмный), Максим (4)

***

06:45

Лена проснулась от того, что в доме было слишком тихо. Не мёртвая тишина опасности — просто отсутствие привычного утреннего кашля Максима.

Она резко села на узкой кровати. Матрас скрипнул. Старые пружины, найденные в заброшенной деревне три года назад. Рядом Артём спал неспокойно, веки подрагивали. Снова кошмары. В двадцать один год у него уже были кошмары старика. Слишком много смертей.

На соседней кровати — пустота. Максим уже встал.

Накинула свитер поверх майки. Шерсть кололась, но грела. В таёжном домике по утрам холодно даже в мае. Босые ноги коснулись деревянного пола. Ледяной, как всегда. Сунула ноги в стоптанные тапочки.

На кухне Ваня уже возился у печки. Десять лет, но движения взрослые, выверенные. Заваривал травяной чай: смесь иван-чая, смородиновых листьев и чего-то ещё, что нашёл в лесу.

Максим сидел на табурете, болтал ногами. В руках деревянная ложка с выжженными инициалами: М.К. В честь брата, которого Артём потерял в первые дни. Он никогда не говорил об этом, но Лена знала.

— Вань, а почему птицы больше не поют как раньше? — спросил Максим, глядя в окно.

Ваня не обернулся, продолжая помешивать чай.

— Может, разучились. Долго не пели — забыли как.

— А люди могут забыть, как говорить?

— Могут. Если долго молчать.

Лена подошла к аптечке. Фанерный ящик на стене, облупившаяся зелёная краска. Внутри жалкие остатки прошлой жизни. Бинты, пожелтевшие от времени. Йод в пузырьке с треснувшей пробкой. И последний флакон антибиотика. Просроченный на год, но другого нет.

Взяла флакон, посмотрела на свет. Мутноватая жидкость, на дне осадок. Встряхнула, хлопья поднялись, закружились, как снег в стеклянном шаре. Может, ещё сработает. Может.

— Мам, дядя Пётр вчера сказал, что нашёл новые следы, — Ваня протянул ей кружку с чаем. — У северной границы. Свежие.

Пар от чая поднимался к потолку. Запах хвои и чего-то горького. Как будто лес болеет, подумала Лена. Даже травы пахнут неправильно.

— Папа знает?

— Он с ним сейчас говорит. На веранде.

Лена выглянула в окно. Артём стоял у стола из грубых досок, над картой склонился. Самодельная, нарисованная углём и цветными карандашами, найденными в школе мёртвой деревни. Красные точки помечали склады. Чёрные линии, крысиные тропы. Зелёные пятна, безопасные зоны. Зелёных становилось всё меньше.

Даже со спины было видно, как напряжены его плечи. Она помнила его в семнадцать: испуганный подросток, потерявший брата. Теперь он сам отец. Слишком рано.

Пётр стоял рядом, что-то показывал на карте. Сорок пять лет, борода с проседью, взгляд всегда немного в сторону. Хороший человек. Или казался таким. В новом мире трудно понять, кто есть кто.

— Максим, покажи язык, — Лена присела перед младшим.

Мальчик послушно открыл рот. Язык бледный, с белым налётом. Дыхание слабое, с хрипом на выдохе. Но сегодня не кашлял. Это либо очень хорошо, либо очень плохо.

— Больно где-нибудь?

— Не-а. Только вот тут иногда, — Максим приложил ладошку к груди. — Как будто кто-то внутри стучится. Тук-тук-тук.

Лена задержала дыхание. Пальцы на флаконе побелели. Нельзя показывать страх. Дети всё чувствуют.

— Это сердечко стучит. Говорит тебе: живи, Максимка, живи. Как дядя Максим — твой тёзка. Он тоже был сильным.

— Папа рассказывал про дядю Максима?

— Немного. Он герой был. Спасал людей.

— И я буду спасать?

— Конечно, малыш. Когда вырастешь.

Ваня поставил на стол миску с кашей. Пшённая, на воде, с ложкой сахара, последнего из запасов. Максим начал есть, причмокивая. Здоровый аппетит. Хороший знак. Или просто детский организм не понимает, что умирает.

***

09:30

На веранде собрался импровизированный совет. Артём, Лена, Пётр, ещё трое мужчин из лагеря. Старовер Кузьмич, шестьдесят лет, крепкий как дуб. Молчаливый Серёга, бывший военный, о прошлом не рассказывает. Толик, самый молодой после Артёма, двадцать два, из местных.

Карта лежала на столе, придавленная по углам камнями. Утренний ветер шевелил края, будто пытался стереть нарисованные границы.

— Нашёл свежие следы у северной границы, — Пётр водил пальцем по карте. — Они обходят нас по дуге. Вот здесь, здесь и здесь. Метров триста от крайних домов.

— Разведка? — спросил Артём. Голос звучал уверенно, но Лена заметила, как он теребит край карты. Детская привычка.

— Похоже на то. Тропа узкая, сантиметров тридцать. Но плотная. Как будто по ней прошли сотни раз за ночь.

Кузьмич сплюнул через плечо. Старая привычка.

— В моё время крысы так себя не вели. Тупые были, жрали что дадут.

— В твоё время и зимы были нормальные, — буркнул Серёга. — А не минус семьдесят. И парни в двадцать один год детей не растили в лесу.

Серёга кивнул Артёму. Коротко, как своему.

Артём смотрел на карту. Красные точки складов манили и пугали одновременно. Ближайший — в пятнадцати километрах. В серой зоне. Где воздух жжёт горло, а земля мертва на метры вглубь.

— Максиму нужны антибиотики, — сказал тихо. — Без них...

Не договорил. Все понимали. Четырёхлетний мальчик, названный в честь героя, может не дожить до пяти.

— Склад номер семь ещё может быть цел, — Пётр ткнул в красную точку. — Военный медпункт. Глубокий подвал, бетонные стены. Если крысы не прогрызли...

— Это два часа туда, час на поиски, два обратно, — прикинул Артём. — В серой зоне респираторы продержатся часа три-четыре. Риск большой.

— А какой выбор? — Лена смотрела в сторону дома, где остались дети. — Максим слабеет. Вчера не смог пройти до ручья. Сегодня не кашляет. Лёгкие