Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Владимир.

— М-м?

— Ты сейчас не князь.

— Знаю.

— Тогда будь просто человеком.

— Пытаюсь.

— Получается.

Он не ответил — только дыхание его стало ровнее, тише, будто всё напряжение дня растворилось в тепле её коленей. Плечи немного опустились, губы расслабились, и в этом спокойствии было что‑то почти детское, как у человека, внезапно нашедшего приют после долгого холода.

Кира медленно провела рукой по его волосам — пальцы скользнули по густым, немного жёстким прядям, в которых всё ещё хранился запах снега, ветра, дороги. Волосы были тяжёлые, живые, тёплые от дыхания, и под её ладонью чувствовалось, как бьётся где‑то в глубине его затылка тихий пульс, отзывающийся её собственному.

— Спи. Пока можешь.

Сквозь узкую щель окна в комнату сочился мутный, тяжёлый свет — ни намёка на утро, ни проблеска тепла, лишь ровная, безжалостная серая полоса по полу, холодная, как сталь на морозе. Кира, закутавшись в старое шерстяное покрывало, сидела у самого окна, согнувшись, словно пытаясь сжаться до бесформенного комка. На коленях у неё лежал ребёнок — лицо его было чуть влажным, дыхание негромко шевелило край пелёнки, кожа розовела, как у только что ополоснутого в воде младенца. Он спал, притихший и тяжёлый, доверчиво уткнувшись в материнскую грудь. Кира ловила это тепло — слабое, но реальное, — будто только в нём оставалось что-то настоящее, не пропитанное холодом дома.

В комнате пахло дымом, глухо и навязчиво, как если бы все вещи в себя впитали остатки недогоревших поленьев; к дыму примешивался запах кислого молока и трав — горькая полынь, сухой чабрец. На губах ощущался привкус ночи, чьё дыхание будто до сих пор дрожало в воздухе между стенами.

Дверь скрипнула коротко, натужно. Владимир вошёл, ступая медленно и чуть неуверенно, как человек, привыкший к тишине и настороженности; в его руках поблёскивал серебряный кубок, и пальцы крепко сжимали его, словно тот был тяжелее обычного. Глаза Владимира были потухшими, с тёмными кругами, будто не знал сна долгие ночи — и вся усталость проступала в мятой линии рта, в обострившихся скулах.

— Ты проснулась, — сказал он, голос прозвучал низко, но неуверенно, будто растерял привычную твёрдость.

Кира чуть дёрнула плечом и, не поднимая взгляда, прошептала:

— А когда я спала?

Владимир ничего не ответил, только подошёл ближе — шаг его был осторожен, будто он боялся потревожить спящего младенца или её саму. Он поставил кубок на стол, и дерево тихо стукнуло под тяжестью металла.

— Это отвар. Ещё тёплый.

Кира бросила на него взгляд из-под лба, усталый, цепкий.

— Зачем ты сам носишь? Девки ведь есть.

Владимир задержался у стола, опустив голову.

— Не доверяю им, — тихо проговорил он, будто говорил больше себе, чем ей.

— Боишься, что отравят?

Он чуть качнул головой.

— Боишься, что разольют.

В его голосе не было ни насмешки, ни злости, только сдержанная усталость.

— Ты, князь, теперь служка? — Кира всматривалась в него, склонившись вперёд, будто в каждом его движении искала подвох или объяснение.

— А если да? — ответил он, не отводя взгляда.

Кира прищурилась сильнее, морщинка пролегла между бровями. Она смотрела на него долго, пытаясь расслышать не только слова, но и то, что пряталось в коротких паузах между ними.

В комнате повисла тишина — в ней слышалось глухое дыхание ребёнка и капанье воды где-то за стеной. Владимир стоял напротив, всё ещё не отпуская кубок, пальцы его напряжённо побелели на металле.

— Неловко тебе с этим? — спросила Кира, не глядя на него, будто говорил с ней кто-то другой, не князь, не муж.

Он чуть вздохнул, и этот звук будто бы исказил пространство между ними.

— Нет. Только руки дрожат, — выдохнул он глухо, глядя на свои пальцы, словно стыдился собственной слабости.

Владимир поднял кубок, протянул ей с осторожностью, как ребёнку, которого боятся уронить.

— Осторожно. Горячий.

Кира отстранилась, мотнула головой.

— Я сама.

Он сжал губы, настойчивость в голосе прозвучала почти привычно, будто эта игра происходила между ними всегда.

— Кира, не упрямься.

Она повторила упрямо, чуть хрипло:

— Я сказала — сама.

Он замер на полпути, рука его повисла в воздухе, но через мгновение всё же уступил и медленно передал кубок ей в ладони. Кира обхватила его обеими руками — настой казался обжигающе горячим, и в тот же миг пальцы дрогнули, едва заметно, но достаточно, чтобы несколько капель отвара пролились на шерстяное покрывало, оставив влажное пятно и терпкий запах.

Владимир тихо покачал головой, голос его стал чуть мягче, почти беззвучным:

— Вот видишь. Всё равно я должен был.

— Не должен, — резко бросила она, не глядя на него.

— Должен. Потому что страшно, — выдохнул он и вдруг замолчал, будто испугался собственной откровенности.

— Страшно?

— Да, — с усилием произнёс он. — Каждый раз, как вижу тебя, думаю: сейчас исчезнешь.

Кира опустила взгляд на свои ладони, теперь мокрые от травяного настоя; горький аромат трав тянулся к лицу, напоминал о земле, о сырой глубине, куда уходит всё живое. Она провела пальцами по покрывалу, чувствуя, как кожа холодеет от сырости.

— Я не исчезну, — сказала тихо, но неуверенность всё же прозвучала в её голосе.

— Ты уже исчезала, — ответил он, не отрывая взгляда.

— Тогда я выжила, — её голос был жёстким, почти вызывающим.

— А я нет, — шепнул он, так глухо, что слова будто растворились в тяжёлом воздухе комнаты.

Кира медленно подняла глаза и впервые за всё утро прямо встретила его взгляд. В этом взгляде смешались упрёк, страх, надежда и что-то такое, чему трудно было дать имя, но отчётливо чувствовалась тоска — глубокая, мучительная, неотпускающая.

— Что ты несёшь? — голос Киры прозвучал глухо, но с внутренним напряжением, будто каждое слово она вытаскивала из себя с усилием.

— То, что было, — тихо сказал Владимир, опуская глаза. — Когда ты кричала тогда… я стоял за дверью. И ничего не делал. Ни слова. Ни шага. Просто слушал. А потом, когда стихло, я думал — всё. И тогда я умер, Кира.

Она вздрогнула. В её лице мелькнуло раздражение, но и жалость, не к нему — к тому времени, о котором он говорил.

— Не говори так, — прошептала она,