Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Кормишь?

— Да.

— Много ест?

— Много. Кричит, как ты.

Владимир едва заметно усмехнулся — уголок губ дёрнулся, будто он позволил себе слабую насмешку или привычное облегчение, но тут же осёкся. Вся эта улыбка растворилась мгновенно, словно он сам испугался своей неуместности. Взгляд его скользнул в сторону, на потрескавшийся пол, где тонкая щель собирала крошки и пыль, а пальцы сжались ещё крепче, костяшки побелели.

Тишина стала плотнее. В этой сдержанности, в этом едва начатом жесте чувствовалась усталость человека, слишком часто вынужденного прятать свои мысли, будто любое проявление слабости или живого чувства здесь было чем‑то запретным, чужим.

— Прости. Я не знаю, как с тобой теперь.

— Так и говори.

— Что?

— Что не знаешь. Это хотя бы честно.

Он провёл ладонью по колену — движение вышло неуверенным, будто он на миг забыл, зачем это делает, и лишь потом, спохватившись, попытался пристроить куда‑то свои беспокойные пальцы. Кожа на руках казалась огрубевшей, потрескавшейся от зимнего ветра, на костяшках белели застарелые царапины. В темноте лучины его ладонь выглядела широкой, неуклюжей, слишком тяжёлой для такой тесной, наполненной страхом комнаты.

Пальцы чуть подрагивали, будто в них ещё остался холод от поводьев, и этот холод никуда не уходил, как будто вместе с ним в комнату вошла вся длинная дорога, промозглая вьюга, настырная усталость — и теперь осела между ними, мешая даже этим простым, незначительным жестам.

— Я раньше думал, что всё просто. Пришёл, взял, обнял — и всё стало понятно. А теперь…

— Теперь непонятно.

— Да.

— Это нормально. У тебя впервые в жизни — чувство, а не желание.

Владимир криво усмехнулся, не поднимая глаз — угол рта дёрнулся в тусклом, безрадостном выражении, словно привычная ирония сейчас обжигала изнутри. Взгляд его остался прикован к полу, к шероховатым доскам, где тени от его сапог казались особенно тяжёлыми. На мгновение лицо стало жёстче, щека чуть вздрогнула, будто он сдерживал нечто горькое, что не должно было прорваться наружу.

В полумраке лучины эта усмешка выглядела почти чужой, прятала в себе усталость, злость и то странное чувство, когда проще отвести глаза, чем сказать лишнее. Пальцы вновь сжались на колене, суставы побелели, дыхание стало чуть более частым, будто холод изнутри теперь пробирался сильнее.

— Ты умеешь жалить, Кира.

— Не жалю. Просто говорю.

— Нет, жалишь. Только… по делу.

Кира посмотрела на него — впервые за долгое время прямо, впиваясь взглядом в его лицо, словно искала в нём что-то новое.

— Что случилось, Владимир?

Он не ответил сразу — замер, нахмурившись, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины, где им вовсе не хотелось показываться. Лёгкое напряжение скользнуло по его лицу: губы чуть дрогнули, подбородок опустился ниже, взгляд стал тусклым и настороженным. В комнате слышался только тихий треск лучины и их общее дыхание.

Владимир словно бы прокручивал в голове неразрешимый разговор, и даже плечи его чуть опустились, выдавая усталую попытку подобрать подходящие слова. Казалось, что они застряли где-то в горле — тяжёлые, неуклюжие, слишком острые для этого молчания.

— Не могу без тебя.

— Это не новость.

— Нет. Тогда — хотел. А сейчас просто… не могу. Как будто без тебя всё рушится.

Она опустила глаза, теребя край покрывала.

— А ты думаешь, я целая?

— Нет. Но ты сильнее.

— Не смеши.

— Я серьёзно. Ты держишься. Я бы не смог.

— Ты мужчина, тебе нельзя не мочь.

— Да к чёрту всё это про «нельзя». Нельзя плакать, нельзя жалеть, нельзя бояться. Я боюсь, Кира. Слышишь? Боюсь.

— Чего?

— Что однажды войду — а тебя нет.

Кира вздрогнула — резким, неконтролируемым движением, словно её кольнуло чем‑то острым или будто до неё внезапно докатился звук, которого она не ждала. Плечи её взлетели вверх, пальцы вцепились в ткань юбки, и в эту секунду вся поза стала напряжённой, настороженной, как у зверя, загнанного в угол.

Щёки побледнели ещё больше, дыхание сбилось. Она отчётливо почувствовала, как кровь гулко стучит в висках, а горло перехватило — и любая попытка что‑то сказать или даже вдохнуть громко казалась невозможной. Свет лучины дрожал на стене, отражаясь в её глазах, полных беспокойства и неожиданной, едкой боли.

— Не говори так.

— Говорю. Потому что уже видел, как ты уходишь.

Владимир медленно, с какой‑то неуверенной осторожностью опустился на пол, тяжело сгибая колени. Он прислонился спиной к её ногам — не полностью, а чуть‑чуть, как будто боялся напугать или оттолкнуть, но в то же время больше не мог держаться на расстоянии. Его плечи ощутимо дрожали, тепло её коленей просачивалось сквозь тонкую ткань, и в этом простом касании было больше просьбы, чем в любых словах.

Он словно искал в ней ту единственную опору, которой не мог найти в себе: задержал дыхание, опустил голову, прижимаясь затылком к её бедру, будто только так мог убедиться, что не растворился во всей этой ночной тишине. Руки его легли на пол по обе стороны от её ног, пальцы чуть вжались в доски, передавая ей невыразимую усталость и скрытое отчаяние. Воздух стал тяжелее, но и теплее, запах её кожи и старого дерева смешивался с дыханием, выравнивая сердца на одну, слишком уязвимую волну.

— Посижу, ладно?

— Делай, что хочешь.

Владимир не ответил — ни жестом, ни взглядом, только медленно склонил голову, позволив себе коснуться лбом её колен. Движение это вышло осторожным, почти детским, как будто он извинялся или просил о чём‑то без слов. Ладони скользнули ближе, сжались на досках пола, и в этих напряжённых пальцах отражалась вся усталость прожитого дня.

Дыхание его стало тяжёлым, низким, оно срывалось, будто ему приходилось пробираться сквозь невидимые сугробы, словно только что он вернулся с поля боя — в душе и в теле, где каждая мышца гудела от долгой борьбы. Горячий выдох касался её кожи, и в этой тяжести чувствовалось и бессилие, и желание остаться, не уходить дальше — ни на шаг. В полумраке лучины его плечи казались массивнее, а сам он вдруг становился ближе, живее, почти ранимым.

— Раньше ты так не делал.

— Раньше не понимал, зачем.

Кира не отпрянула, не убрала колени, не дрогнула — только смотрела вниз, туда, где его голова уткнулась в её ноги. В тусклом свете лучины его волосы казались ещё темнее, пряди спутались и свалялись после