Его Дубейшество - Сергей Витальевич Карелин

— Знаю. Как он там?

— Делаю что могу. Очистила раны, смазала их целебной мазью, но этого мало. Пытаюсь влить в него немного целительной энергии, чтобы запустились регенеративные процессы, но… он не принимает её.

— Он что… — я сглотнул мигом загустевшую слюну. — Мёртв?

— Нет, — едва слышно сказала медсестра, — пока нет. Но жизнь едва теплится в нём. Щенку не больше пары недель от роду, даже глаза ещё не открылись. Боюсь, мы можем не успеть.

— Давай, гнедой, давай, — шептал я коню. — Если успеем, найду тебе лучшего овса и самую горячую кобылу!

— Все мужики одинаковые… — покачала головой девушка.

А нам что? А нам и нормально! Вон и конь будто понял меня и с удвоенной энергией застучал копытами по тропе.

Только звёзды освещали путь. Ночь стояла ясная и безлунная, чёрные громады гор с серебристыми шапками снега одна за другой сменяли друг друга — так быстро жеребец нёс нас вперёд. Дробно стучали копыта, ветер свистел в ушах, в нос забивались волосы медсестры. Её, кстати, звали Оксана. Познакомились по дороге.

На полном скаку мы преодолели крутой перевал и выскочили на стоянку, на которой в прошлый раз нас высадили из автобусов. По краям ровного, как стол, пространства росли чахлые кустики. В прошлый раз автобусы с пыхтением забирались в гору целый час. Конь же спускался по широкой дороге с огромной скоростью. В нём точно не обошлось без мутантской крови.

Обычный жеребец давно бы уже сдох, а этот ничего, только всхрапывал иногда от натуги, но глаза горели, плоть источала интенсивный жар, от которого взмокли колени. Правда, жар был ещё в одном месте. Примерно там же, где упругая попка медсестры упиралась в меня.

После очередного поворота я издал радостный рёв.

— Ай! — возмутилась Оксана. — Прямо в ухо заорал.

Дорога петляла внизу, опускаясь с крутого, покрытого лесом склона. А в нескольких километрах светилось множеством огней огромное здание академии с центральным шпилем. Он тонул в черноте неба.

Я никогда ещё не был так рад учебному заведению.

— Скоро мы будем на месте! — весело проорал я девушке. — Как он? Осталось совсем чуть-чуть!

— Плохо, Коль! Он, кажется, не дышит…

— Тогда приготовься, — прорычал я. — Сейчас будет громко.

Дорога упиралась в небольшие ворота в одном из глухих уголков академии.

— Дорогу! — проорал я так, что птицы с деревьев вспорхнули.

Когда до ворот оставалось метров пять, я швырнул в них молот, напитав его остатками своей маны. Взрывом ворота разнесло в щепки, и через их облако мы пронеслись на полном скаку. Я закрыл рукой голову Оксаны, которая наклонилась, защищая волчонка.

— А кто чинить будет? — орал вслед заспанный сторож.

— Я заплачу! — крикнул.

Мы ворвались в парк и поскакали напрямик к зданию академии. Туда, где было крыло лазарета. Конь со всего махну перепрыгивал небольшие пруды или взбегал по мостикам. Кусты не замечал вовсе, а редкие деревья оббегал. На нашем пути встречались парочки воркующих студентов, а некоторые и вовсе от воркования перешли к делу. Над одной такой мы в буквальном смысле пролетели. Девушка от испуга резко дёрнулась, а парень схватился за причиндалы и завыл.

Больно, наверное.

Через считанные мгновенья я распахнул дверь лазарета, вбегая внутрь с волчонком на руках. За мной мчалась Оксана, взмокшие волосы налипли ей на лоб. Фельдшер Пётр Васильевич сидел за столом, но подскочил и чуть не проглотил трубку от испуга.

— Черти тебя дери, Дубов, — завопил врач. — Нельзя же пожилых людей так пугать! Стучаться надо!

— Некогда, — отрезал я, кладя перед ним бездыханное тельце.

Фельдшер всё понял по моим глазам, кивнул и забрал щенка. Вместе мы вошли в небольшой кабинет с яркими лампами, кафельными стенами и железным столом посередине. Ещё была пара тележек с металлическими подносами и инструментами. Пётр Васильевич положил щенка на стол и стал его щупать и осматривать.

— Обширные повреждения внутренних органов… — бормотал он, а я стоял, будто ногами к полу примёрз. — Внутреннее кровотечение… Три, нет, четыре перелома… Дубов, чудо, что этот волчонок ещё жив!

— Жив? — обрадовался я.

— Волчонок? — вскинулась Оксана. — Ты не говорил, что это волчонок!

— Не сейчас, — рыкнул я.

— Да, ты прав, — кивнула девушка и подошла к доктору.

— Пётр Васильевич, я вас озолочу, если спасёте.

— Золотом тут не обойтись, Николай, — бормотал Пётр Васильевич, быстро моя руки. — Кое-что можно сделать, но не знаю, сработает ли… Понадобится ваша помощь. И ваша, Оксана.

— Конечно, — хором ответили с медсестрой.

Я просто стоял рядом, пока фельдшер (или всё-так врач?) колдовал над шерстью, слипшейся от крови. Девушка ему помогала и подавала инструменты. Они говорили что-то на своём тарабарском языке, который для меня такой же понятный, как и врачебный почерк. То есть вообще непонятный.

К волчонку подключили какие-то аппараты, на морду надели маску, зажужжало и запикало оборудование. То и дело под руками доктора вспыхивало сияние вливаемой в щенка энергии. Но он по-прежнему оставался неподвижен. Я смотрел на всё это и чувствовал, как кровь отливает от лица. В коленях появилась слабость.

Движения фельдшера стали более резкими и отрывистыми, а между незнакомыми словами всё чаще слышалась ругань.

— Проклятье! — вскричал вдруг он, а у меня сердце в пятки ушло. — Не получается! Я вливаю в него энергию, но она будто в песок впитывается!

— Пётр Васильевич, позвольте я помогу? — попросилась медсестра. — Просто нужно влить больше маны!

— Нет, — отрезал доктор. — Вы и так вымотаны, Оксана, к тому же одной маной дело не обойдётся, нужно кое-что посильнее, а вас это может убить. Дубов?

— Да, доктор? — Я подошёл и встал, нависая над ним.

— Я возьму вашу ману всю, без остатка, и… прикоснусь к сфере души. Это экспериментальная и весьма болезненная процедура исцеления.

Я протянул доктору руку:

— Берите всё, что нужно.

Пётр Васильевич улыбнулся под слегка седыми усами и кивнул, взял меня за руку, другую положил на волчонка. А потом… случилась боль. Нет, не так. БОЛЬ. АДСКАЯ! Меня словно наизнанку вывернули и бросили в угли запекаться. Всё тело горело, каждый