"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Вернусь, — сказал он глухо.

— А если нет? — повторила она, уже тише, но страшнее.

Он замолчал. Несколько секунд ветер ревел между ними, гонял сухой снег по пристани. Потом Владимир заговорил снова — медленно, будто каждое слово резало его изнутри.

— Тогда… ты сделаешь, как я сказал.

Кира не отводила взгляда. Смотрела прямо, будто пыталась прожечь в нём дыру. Внутри всё остывало, ломалось — привычный страх, надежда, любовь, всё смешалось и рассыпалось.

— Ты хочешь, чтобы я стала кем? — спросила она глухо. — Варяжкой? Вдовой? Призраком?

Он шагнул ближе, так, что дыхание его смешалось с её, рука поднялась — будто хотел схватить её за плечи, встряхнуть, удержать, сказать хоть что-то живое, — но замерла в воздухе, не дойдя.

— Я хочу, чтобы ты жила, — сказал Владимир, и голос его был не приказом, не просьбой — последним, надломленным куском правды. — И чтобы он жил. Любой ценой.

— Это не жизнь, — ответила она тихо, не поднимая глаз.

— Это выживание, — он говорил глухо, упрямо. — А сейчас другого нет.

Из-за ладей вышел мужчина из дружины, высокий, в промёрзшей шубе, с лицом, стянутым ветром. Он остановился у самого края пристани, опустил голову.

— Князь! — крикнул он, перекрывая ветер. — Вода… скоро замёрзнет. Надо идти.

Владимир даже не повернул головы.

— Подожди, — коротко бросил он.

Мужчина кивнул, отступил в тень ладьи, словно растворился в снегу.

Владимир снова склонился к Кире, и ветер, пролетая между ними, на миг стих, как будто и сам слушал.

— Смотри на меня, — тихо сказал он.

Она подняла глаза. Взгляд её был полон боли, такой глубокой, что он отшатнулся бы, если бы позволил себе слабость. Но не позволил.

— Я отплыву, — продолжил он, — да. Я уйду. Но я… я вернусь за вами. Я это сделаю. Я должен.

Кира покачала головой — чуть, едва заметно.

— Ты не можешь обещать, — произнесла она, глухо, без упрёка, как человек, давно привыкший к правде.

— Могу, — отрезал Владимир. — И сделаю.

Он выпрямился, вдохнул резко, как будто хотел согнать из себя всё человеческое. Лицо его стало каменным.

— Ты — держи его. И себя. Держи — любыми способами. Поняла?

Кира молчала. Только ветер шевелил край её плаща, и ребёнок тихо застонал во сне.

— Кира, — повторил он, голосом низким, мягким, но опасно напряжённым. — Поняла?

— Да, — сказала она наконец, и её голос прозвучал пусто, как глухой отклик в ледяной пещере.

Владимир посмотрел на сына — коротко, будто этот взгляд был раной. Потом резко повернулся, шагнул к ладье.

— Князь! Пора! — крикнул Добрыня, перекрывая ревущий ветер.

Владимир пошёл вперёд — быстро, не оглядываясь. Доски пристани глухо отдавались под ногами, плащ бился о колени, снег летел в лицо, а ладья уже шумела, будто нетерпеливо звала.

Он не оглянулся.

Кира стояла неподвижно, прижимая Братислава к груди до боли, до онемения рук. Снег забивался в ворот, ветер рвал дыхание, лёд под ногами потрескивал — живой, ломкий, как сама тишина между ними.

Ладья оттолкнулась от берега, скользнула по воде, медленно, неумолимо уходя во тьму.

Только тогда Кира шевельнула губами — без звука, почти с отчаянием: «Ты оставил нас в городе, где уже пахнет кровью».

Когда за Кирой захлопнулись ворота терема, воздух будто сжался, а звук их тяжёлого удара распластался по сеням, как глухой удар в грудь. Она замерла в неуютной тени у порога, не делая ни шага вперёд — сквозняк с пристани уже просачивался к ногам, холод пробирался сквозь кожаные сапоги, будто лизнул сырым ледяным языком. Под плащом Братислав заворочался, его дыхание стало частым, и слабый, едва слышный писк вырвался из-под шерсти. Кира осторожно перехватила ребёнка, прижимая к себе крепче, и тяжело выдохнула сквозь стиснутые зубы.

— Тихо… тихо, — прошептала она, голос у неё выдался слабым, почти неразличимым.

В глубине сеней мелькнула фигура служанки — совсем молодая, с острым, покрасневшим от стужи носом. Она затаилась у стены, глаза её растерянно метались, словно она гадала, осмелится ли вообще заговорить.

— Княгиня… вернулись… — неуверенно протянула она, и голос прозвучал не к месту, ломко.

Кира только кивнула, не тратя сил на лишние слова. Тон её был холоден, почти жесток.

Служанка бросила взгляд в сторону тёмного прохода, словно искала глазами старшую в доме или ждала поддержки. Она заёрзала, сцепила руки перед грудью.

— Может… воды принести? Тёплой… или… мох переменить… или, может, мне… — она запуталась, сама растерялась от вида малыша, глаза заблестели страхом сделать что-то не так.

Кира почувствовала, как в груди закололо раздражением, горячая волна подступила к горлу, но она сдержалась, стиснула кулаки.

— В светлице чтобы было тепло. Свечи зажги. Всё, — бросила она коротко, и в голосе прозвучало то, что не терпит возражений.

Служанка моментально кивнула и юркнула прочь, по полу заторопились быстрые шаги, от которых доски чуть загудели.

Кира шагнула к светлице, движения её были медленными и тяжёлыми, будто чужое тело вело её вперёд, а не собственная воля. Внутри царила тьма, лишь одна тонкая лучина дымилась в углу, бросая на стены зыбкий, неуверенный свет, от которого казалось, что комната колышется, дышит сама по себе.

Она осторожно уложила сына на лавку, придерживая его крошечную голову. Склонилась низко, почти касаясь губами мягких волос, и долго прислушивалась к его дыханию — ровному, живому, чуть хриплому от сна.

Кира выпрямилась, неловко, будто у неё ломило спину. Зажгла ещё одну лучину — огонёк вспыхнул, пугливо побежал по стене, отбрасывая на потолок рваные тени. Всё в светлице было привычным, до боли знакомым: шкура на лавке, вышитые полотенца с затёртыми краями, травы в пучках под потолком, тягучий запах воска и чего-то сухого, осеннего. Но теперь всё это вдруг стало чужим, как берлога, в которую загнали и заперли дикого зверя.

Служанка вернулась неслышно, обе руки у неё тряслись — кувшин с горячей водой едва не выпал. Она поставила его на скамью, отступила, взгляд метался между полом и лицом Киры.

— Я… поставила кувшин… горячая вода, вот… Ещё дров подбросила в печь… Княгиня… вы…

Слова застряли в горле, будто их перерезало чьё-то чужое присутствие. Кира