"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Третий боярин, молчавший до того, подался вперёд. Его лицо было худым, а глаза — маленькими, бегающими.

— Вы поймите, княгиня, Владимир… он молодой. Горячий. С братьями у него неладно. А Ярополк — князь великий. Ему город нужен. Мы хотим, чтоб Новгород остался цел. Не горел. Не голодал, — сказал он, его голос был тихим, но настойчивым.

Кира молчала. Пауза затянулась, и в этой тишине чувствовалось напряжение. Бояре смотрели на неё, ожидая слёз, просьб или хотя бы тени страха. Но её лицо оставалось неподвижным, как маска.

— Пейте мёд, — сказала она наконец, её голос был спокойным.

Бояре переглянулись. Один засмеялся, тихо, почти шепотом. Смех подхватили другие, он стал громче, раскатился по горнице.

— Вот характер. Уважаю, — сказал боярин с рыжей бородой, его голос был полон насмешки.

— Но подумайте насчёт Ярополка. Он может быть щедр. Если к нему вовремя, — добавил седой, пытаясь вернуть разговор в свои руки.

Кира кивнула, её движение было едва заметным.

— Передам князю, когда вернётся, — сказала она, её голос был твёрдым.

Боярин справа фыркнул, его лицо исказилось в ухмылке.

— Вернётся? Кто ж его знает… — пробормотал он, отхлебнув мёда.

— Вернётся, — повторила Кира. Её голос был как удар клинка, резкий и точный.

— А теперь ешьте мясо, раз уж пришли, — добавила она, указав на блюдо с жареной олениной, стоявшее в центре стола.

Бояре принялись за еду. Они ели жадно, шумно, отрезая куски мяса ножами, чавкая и вытирая жирные пальцы о кафтаны. Между собой они перешёптывались, думая, что Кира не слышит. Их голоса были тихими, но в тишине горницы слова доносились ясно.

— С ней проще будет, чем с ним… — пробормотал один.

— Если Ярополку сказать, что сами пришли — наградит… — добавил другой.

— Главное — первыми успеть… — шепнул третий.

Кира сидела неподвижно, её глаза следили за каждым движением, каждым взглядом. В её голове складывались имена: «Седой. Говорил громче всех. Предлагал сдачу. Толстошеий. Боится женщин, но жаден. Третий. Шепчет про награду».

Когда бояре наелись, они начали вставать, их стулья скрипели, кафтаны шуршали. Седой поклонился, его движение было нарочито почтительным.

— Княгиня, не тревожьтесь. Мы рядом. За город, — сказал он, его голос был мягким, но в нём чувствовалась фальшь.

— Конечно. Я это запомню, — ответила Кира. Её тон был холодным, как сталь.

Дверь закрылась за боярами, их шаги затихли в коридоре. Горница погрузилась в тишину, тяжёлую, почти осязаемую. Кира опустила взгляд на стол, где остались кубки с недопитым мёдом и крошки хлеба. Она медленно встала, её платье тихо зашуршало. Подойдя к столбу в углу горницы, она нагнулась и достала из тайника под лавкой тонкую полоску бересты. Села за стол, разгладила бересту пальцами. Взяв кусок угля, она начала писать короткими, резкими штрихами:

«Седой. Говорил первым. Предлагал сдачу».

«Толстошеий. Боится. Жаден» .

«Третий. Шёпот про награду».

Закончив, она свернула бересту, подняла половицу у стены и спрятала записку в тайник. Утрамбовала доску, проверила, не шатается ли. Поднялась, поправила платье, её пальцы двигались медленно, аккуратно. Взгляд её упал на дверь, за которой стояла стража.

— Если придут ещё — звать сразу. И не верить ни слову, — сказала она, её голос был твёрдым.

За дверью прозвучал голос стражника:

— Понял, княгиня.

Кира вернулась к столу, взяла кубок и наконец отпила мёду. Мёд был сладким, его вкус растекался по языку. Но в горле оставалась горечь.

Двери горницы не распахнулись — их толкнули изнутри с такой силой, будто кто-то ударил по ним сапогом. Дерево скрипнуло, задрожав в петлях, и в проёме показались тёмные фигуры. Кира подняла глаза от стола, её взгляд был спокойным, но острым, как лезвие. На пороге стояли те же трое бояр — седой, толстошеий и третий, что шептался о наградах. Но теперь с ними явились двое новых. Эти были массивнее, их кафтаны, покрытые пятнами грязи и жира, натягивались на широких плечах. Лица их не выражали ни тени вежливости — только грубую уверенность, привыкшую приказывать, а не просить.

— Княгиня, — заговорил седой, шагнув вперёд. Его голос утратил былую мягкость, стал жёстким, как удар кнута. Улыбка, что прежде кривила его губы, исчезла, оставив лишь холодный прищур глаз. — Мы пришли ещё раз. Поговорить окончательно.

Кира медленно подвинула кубки, стоявшие перед ней, повторяя тот же неспешный ритуал, что и в прошлый раз. Её пальцы двигались ровно, без дрожи, а лицо оставалось неподвижным.

— Садитесь, — сказала она. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь.

Трое знакомых бояр опустились на стулья сразу, их движения были резкими, будто они торопились занять место. Двое новых замешкались, оглядели горницу, а затем сели дальше от стола, ближе к двери. Их широкие спины словно загораживали выход, и это не укрылось от взгляда Киры.

— Налей, — бросил один из новых, тот, что был грязнее. Его голос был хриплым, а слова прозвучали не как просьба, а как приказ, брошенный в пустоту, будто он обращался не к княгине, а к прислуге.

Кира взяла кувшин и налила мёд. Её руки были спокойны, кубок не дрогнул ни на мгновение. Она наполнила их кубки до краёв, не пролив ни капли, и поставила кувшин на стол. Бояре схватили кубки, их пальцы, дрожавшие от холода или жадности, сжимали глину слишком сильно. Они пили громко, жадно, их глотки двигались, а капли мёда стекали по бородам, оставляя тёмные пятна на кафтанах.

Седой вытер бороду тыльной стороной ладони и посмотрел на Киру долгим, тяжёлым взглядом. Его глаза, мутные от возраста, блестели недобрым светом.

— Мы по делу, — сказал он. — Не для мёду пришли.

— Хорошо. Говорите, — ответила Кира. Её тон был ровным, почти безразличным, но в нём чувствовалась скрытая сила.

— Не говорите, а слушайте, — перебил новый, тот, что был грязнее. Его голос был грубым, как скрип тележного колеса, а лицо, покрытое шрамами, исказилось в гримасе. Он подался вперёд, упёрся локтями в стол, и запах пота от его кафтана распространился по горнице.

Кира чуть наклонила голову, её брови едва приподнялись.

— Какому? — спросила она.

Толстошеий, сидевший напротив, наклонился ближе, его массивные кулаки упёрлись в столешницу, заставив кубки задрожать.

— Новгород должен