"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Княгиня, он курицу мою стянул! Сутра ишшо! Только хвост торчал!

Первый выкрикнул, голос его срывался, в нём хрипела злость, лицо покраснело, жилы вздулись на шее, дыхание тяжёлое, как у быка.

— Врёшь ты! Она сама ко мне зашла! Курица… ходит же! Ноги есть!

Второй перебил, его голос лязгнул, резкий, как собачий лай, он говорил наперебой, стараясь заглушить первого, а лицо налилось злобой, пятна ползли по щекам и лбу.

— Да чтоб ты…

Первый пошёл было на него, кулаки метнулись, но Кира даже не повернула головы — сказала резко:

— Стой.

Голос прозвенел ледяным упрёком, оба вмиг остановились, будто на цепь их посадили. Лица побледнели, рты приоткрылись, глаза округлились и блеснули тревогой.

— Кто видел?

Спросила Кира просто, ровно, не поднимая голоса, но в каждом слове чувствовалась власть. Взгляд её стал острым, как только что обточенный клинок, пронизывал пространство, пронзал толпу насквозь.

Толпа заговорила разом, все хотели быть услышанными, но говорили вразнобой, запах шерсти, пота, сырой одежды поднялся ещё выше:

— Я видел, хвост её мелькал!

— Не хвост, а лапа!

— Он вечно кур одалживает, а потом не возвращает!

— Сам ты…

Кира подняла руку, ладонь — как удар, резкий, внезапный. В этот миг шум отсёкся, в зале наступила тишина, густая, почти вязкая, как мёд.

— Ты. Говори. Не кричи.

Она показала на первого, голос был всё такой же ледяной, взгляд — прямой, лишённый всякой жалости.

Мужик мял шапку, пальцы — грубые, в толстых мозолях — дрожали, грязь на щеках вдруг потемнела, как будто впитала в себя стыд.

— Я… курица моя. Чисто моя. Я сено ей стелил — она дома была. А потом — нет. Сосед только у меня ходил. Я ж видел.

— А ты?

Кира перевела взгляд на второго, и в этот миг даже самый злой из толпы замолчал. Её глаза были острыми, как скобель у плотника, голос твёрд, как камень.

— Она сама…

Второй захлебнулся словами, лицо запятналось пятнами, в глазах сверкнула тревога, он переминался с ноги на ногу, пытался выговорить, но дыхание сбивалось, а взгляд то и дело ускользал в сторону.

— Сама зашла! Не выгонять же её! Я… подумал, что она… как свои ходят…

Он мялся, оправдывался торопливо, глотая слова, взгляд бегал по сторонам, а пальцы на шапке побелели от усилия.

— А голову ты почему отрубил?

Кира спросила негромко, но в этом тихом голосе звучала сталь, которая не допускает ни шутки, ни увёртки. В зале повисла тишина, напряжённая, густая — даже ребёнок где-то умолк, зажав рот рукавом. Все взгляды устремились на неё, лица побледнели, в глазах зажглась тревога.

Мужик опешил, губы у него дёрнулись, будто он хотел ещё оправдаться, но язык не повернулся. Пальцы, сжимавшие шапку, задрожали, лицо стало серым, глаза расширились.

— Я… она уже… всё равно…

— Значит, признал.

Кира произнесла холодно, в голосе не было ни капли жалости. В этот миг боль резанула в животе, будто кто-то прижёг тело угольком — потемнело на мгновение в глазах. Она сжала в руке печать, холодный металл прожёг кожу, узоры на нём стали особенно явными, тяжёлыми, как цепи, что тянут вниз.

— Вира. Три плети на посаде. И верни соседу овцу… или чем расплатишься. Курицу не вернёшь — заплатишь трудом.

Слова её звучали глухо, не допуская возражений. Толпа одобрительно зашумела, ряды задвигались, одни кивали, другие улыбались исподтишка, кто-то даже стукнул кулаком по колену.

— Правильно сказала!

— Честно!

— Давно его…

Но в углу, где стояли бояре, один, толстошеий, с золотым перстнем, нахмурился и вполголоса процедил соседу:

— Она родню мою зацепила. Запомню.

Слова его были едва слышны, но Кира уловила, запомнила каждую интонацию. Наружу не выдала ни дрожи, ни даже едва заметного взгляда. Только внутри мелькнуло острое: «Отметим».

— Следующий.

Сказала Кира, голос прозвенел холодом, взгляд остался прямым, тяжёлым, как удар кулака.

Толпа расступилась, вперёд вышла женщина — высокая, с руками, как лопаты, покрасневшими от работы, пальцы сжаты так, будто сами себя держат в ежовых рукавицах. Лицо морщинистое, с прищуром, в глазах — злость, тяжёлая, мрачная. За ней семенил муж — щуплый, плечи согнуты, под глазом огромный синяк, лицо землистое, глаза бегают, прячутся, будто ищут спасения среди чужих лиц.

— Княгиня…

Женщина начала было, но муж выскочил первым, голос его был сдавлен гневом, хрипел, едва держался на словах:

— Она меня дубиной! За то, что я…

— За то, что ты полтора ведра браги сам выдул!

Женщина не выдержала, резко перебила, голос её взлетел, зазвенел, лицо налилось яростью.

— Как скот! А потом — к детям полез, чуть не задавил!

— Не ври ты! Я аккуратно!

Муж осерчал, лицо его стало багровым, синяки под глазом вспыхнули новыми красками, а глаза налились гневом и стыдом.

— Тихо.

Кира сказала ровно, холодно, будто ледяная волна прокатилась по комнате. Боль в животе рванула новой, жгучей волной, её плечи дрогнули, но она только едва слышно выдохнула — лицо осталось неподвижным, каменным, как у статуи.

— Женщина. Зачем ты его била?

Кира спросила, не повышая голоса, но в её интонации было столько резкости, что даже в дальней лавке стих шёпот. Женщина моргнула, гнев и слёзы сверкнули в её глазах, плечи дрогнули, лицо стало красным, словно она только что выскочила из холода в жаркую избу.

— Чтобы живым остался!

Голос сорвался, стал хриплым от слёз, но в нём была и упрямая сила, какая бывает только у той, кто держит дом и детей одной рукой. Она посмотрела на Киру снизу вверх — и в этом взгляде было не оправдание, а вызов.

— Он… когда пьёт… разум как у телёнка. Я держу дом, держу детей… если он свалится — мне что?

— Муж?

Кира повернулась к мужу, взгляд её был острый, как нож. Мужик скукожился, плечи втянул, глаза опустил, лицо побелело до синевы.

— Я… не хотел её бить…

Он промямлил, слова застревали в горле, голос дрожал. Синяки на его лице проступили ещё ярче, а стыд становился почти ощутимым — как холод по коже.

— Она первая…

— Правильно. Я первая. Чтобы он вторым не сделал.

Женщина не дала ему закончить, голос её резанул по толпе, как плётка. На