Фантастика 2026-78 - Денис Арзамасов

громкостью. И воспринимаются они точно не так, как в реальности. В любой из тех, новых-старых, где мне довелось побывать. В первой по счёту гомонили дети на заднем фоне, а прямо передо мной гундосил Антоха Тюрин. Пахло снегом и масляной краской от веранды. Во второй в ванной напевал папа, на кухне гремела посудой мама и пахло гренками. В третьей негромко шелестели о берег волны, в дальней деревне орал петух. И пахло нагретой на Солнце травой и вишнёвой «вонючкой-ёлочкой» из тёмно-вишнёвой капризной «девяносто девятой». Которая в тот раз не подвела. Подвело тогда что-то другое.

Здесь запахи и звуки были другими.

Это было трудно объяснить. То, что слышалось раньше, находило отклик в моей собственной памяти, и она «приходила в себя» быстрее. Будто нащупав под ногами дно, твёрдую землю, а не таинственную и страшную бездну. Здесь было иначе. И от этого горячо рвануло где-то под диафрагмой, стало жарко шее и щекам, но похолодели руки и ноги, понеслись табуны мурашек по спине. Адреналиновый выброс готовил меня к тому, чтобы бить или бежать. Или умирать.

Пришла на ум неожиданная аналогия. Точно так же, пожалуй, чувствовал себя Стас, когда кто-то из офисных шутников переставлял ему кресло, перекладывал бумаги и ручки на столе. Я отчётливо видел, как расширялись его зрачки и отливала от лица кровь, когда он бросался наводить привычный порядок. Будто тот тоже был его дном, опорой под ногами, системой координат, за пределами которой не было ничего, кроме вакуума, хаоса и смерти. Когда я это понял — запретил подобное. Двух настойчивых шутников пришлось уволить, а одному из них ещё и по морде настучать. Когда Стас увидел, что книги на его полках не просто стоят не в том порядке, но и выкрашены маркером в разные цвета, он едва не впал в истерику. Книги в тот же день купили новые и расставил он их так, как одному ему было нужно и понятно. Больше над ним так никто не шутил.

Здесь вместо книжек были запахи и звуки. Не те, не там и не такие, какие были или хотя бы могли бы быть в моей памяти. В любой из них. Махорка. Керосин. Карболка и щи из серой капусты. Я никогда не нюхал карболки и точно не мог определить цвет капусты в щах по запаху. Бездна оскалила пасть и распахнула объятия.

Я с силой потёр лицо, но отдёрнул ладони, когда едва не оцарапал ими лоб и щёки. Открыл глаза и увидел руки. Осмотрел их внимательно, как вряд ли делают душевно здоровые люди. Руки были чужими. Жилистыми, обветренными, с чёрными ногтями. На левой — шрам через всю кисть, длинный, глубокий, уродливый. Я знал этот шрам. Но когда рассматривал его, думал, что это тень или дефект на старом фотоснимке. Пошевелил пальцами, отметив, что безымянный и средний сгибаются не до конца, посмотрел, как пляшет шрам, когда под ним поднимаются сухожилия. Явно сросшиеся чудом. Или, скорее, сшитые умелым хирургом. Глубоко вдохнуть. Задержать дыхание. Долго выдохнуть. Повторить. Повторить. Повторить.

Фаддей. Ефрейтор Семёновского полку. Жених Авдотьи Романовны. Михаил Фаддеев, штабс-ротмистр, преображенец с таинственными знакомствами в «охранке». Мой прадед. Вот тебе и заснул на печке.

Я сел на нарах. Вокруг — казарма. Храп, кашель, матерщина сквозь сон. Пахло пОтом, махорочным дымом и сивухой. За маленькими зарешеченными окошками — Петроград. Но это ещё надо было проверить. И эта мысль, привычная для Михи Петли, вдруг эхом отозвалась в памяти. И следом за ней, за мыслью, что мелькнула молнией в ночи, рванула голову боль. И она оказалась и впрямь хуже любой из тех, что мне довелось испытать за всю жизнь. За все свои жизни. И за яркую, пусть и недолгую, Михаила Фаддеева. Которую я теперь тоже помнил.

— Фадейка! Воды, хлопцы, воды! Одеялы тащи, а ну как биться начнёт? Палку, палку в зубы ему, пока язык не отгрыз! Я такое видал под Корытницей, там наших много оконтузило!

Голоса навалились со всех сторон, и не только голоса: чьи-то руки прижимали моё тело к нарам, кто-то подкладывал под голову свёрнутую шинель, вонявшую старой псиной, кто-то совал в рот свёрнутое полотенце, тоже пахшее не розами.

— Башку на́ сторону ему подай, дура! Вишь, юшка-то хлещет? Внутря́ попадёт ему — и амба, зови попа́!

Умереть на руках у солдат — задача не из лёгких. У тех, кто воевал, отношения со смертью и болезнями свои. Болячки они игнорируют до последнего, а смерть сперва презирают, пока молоды и здоровы, а потом просто принимают, как должное. Те, кому посчастливилось сберечь себя в штыковых и кавалерийских атаках, под пулями, бомбами, огнём и ядовитыми газами. Здесь были те, кому повезло. А с ними повезло и мне, директору пиар-агентства и отцу взрослого сына, оказавшемуся в теле собственного прадеда.

И я понял: у меня получилось. Один переход. Две памяти. Три узла. И на всё — один-единственный неполный день. По крайней мере, в этом дубле.

— Ну-ка, оставьте его, — хриплый голос будто водой окатил, отогнал от нар всех помощников, санитаров-любителей.

Бойцы, и моих, то есть прадедовых, лет, и старые, с сивыми усами, вытянулись во фрунт.

— Ну что, закончил биться, ефрейтор?

Я присмотрелся к говорившему. Плотный, будто квадратный, на кривых кавалерийских ногах, с рубленым шрамом через правую щёку и глаз, чудом уцелевший, но принявший форму ромба. «Хорунжий Панов» — сообщила память. Не то, чтобы полностью улёгшаяся очередным слоем голограмм в голове, но воспринимавшаяся уже не как сель, лавина, оползень и торнадо одновременно.

— Так точно, Ваше благородие, закончил! Виноват! — хрипло, но вполне по-уставному отрапортовал я. Правда, лёжа.

— Не моги виноватить себя, ефрейтор! — хорунжий даже ногой притопнул. — Ты — гвардеец Его Императорского Величества Семёновского полку, а не сермяга от сохи, не баба заполошная на базаре! Ты виноват быть не можешь никогда, потому как приказы начальства выполняешь, на ём, коли что не так, и вина лежать будет. А за то, что после контузии припадки бьют, виниться и вовсе грешно. Господь чудо явил, жизню сохранил тебе. Я ж видал, как тебя тем разрывом под «Квадратным лесом», пропади он пропадом, кидануло! Сажен на пять улетел, да хорошо, что целиком. Там мало кому так повезло, немец гвоздил, как в последний раз.

Многие из солдат нахмурились и сжали зубы. Прадедова память говорила, что там было, от чего сжаться не только