Рассказы 30. Жуткие образы ночных видений - Артём Скороходов

class="p1">Когда старушка-квартирантка исчезла (умерла, Соня, говори «‎умерла», хоть ты и не видела ее тела), предприимчивый Антон помог маме разобраться с погребением и вернуться к обычной жизни.

Сблизили взрослых похоронные хлопоты или нечто другое, Соня не знала, однако тут уж Антон ворвался в их жизнь и начал с упорством керченского ветра гнуть мамин характер под себя.

Каждую субботу они трое стали проводить с конным клубом «‎Кочевники Скифии». Антон объявлялся после обеда, сажал их в свой серебристый «ниссан» – взрослые впереди, Соня сзади – и вез к Белой бухте под Феодосией.

Заканчивалось лето. Стояла жара. Местность казалась Соне удивительно красивой. Черное море нежно покусывало полосу пляжа. Желтая степь не выглядела неуютно бескрайней благодаря полукругу холмов. Самый большой из них накрывал землю приятной тенью. Прибрежные скалы добавляли в пейзаж свою «‎перчинку». Но самое поразительное – туристы обходили пляж стороной. Ни разу не появилось чужой машины или палатки. Должно быть, бухту охраняла какая-то магия. Возможно, дело было в конструкции из трех поставленных друг на друга белых валунов на большом кургане, которую Соня называла про себя «‎тотемным камнем», или попросту «‎тотошкой».

На закате приезжали два десятка человек. Переодевались в свободные белые балахоны. Все серьезные, прямо как дядя Антон. Молодые, но с глазами стариков. Приводили ослепительно белых неоседланных коней. Выезжали в степь уверенной рысью. И с ними – мама, превратившаяся в бесстрашную наездницу. ‎Кочевники переходили на галоп. Образовывали круги. Улюлюкали, кричали «‎о-уэ-э-э!», «‎о-уэ-э-э!», скакали стремительным водоворотом. Единое племя, единый организм. Свободные.

Мама, бывшая скромница, распускала волосы. Ветер трепал их, бросал в лицо. Она скакала со всеми – их общая подруга, дикарка, кочевница. Иногда останавливалась поговорить с кем-то. Прижималась лбом ко лбу. Трепала по плечу, будто всех их давно знала. На ее запястье белел новый полукруглый шрам. Такой же, как у других.

Соне поручали лазить по скалам вдали от взрослых, искать колкую травку с шишковатыми ягодами, что зовется эфедрой. Плоды походили на молекулы со школьных плакатов: состояли из склеившихся красных шариков. Соня ломала жесткие трубчатые стебли и заворачивала растение в газету. Позже она прочитала в интернете, что эфедра помогает при маминой болезни, и стала гордиться своими вылазками. Еще, узнала Соня, растение может вызывать галлюцинации. Она рассказала это соседке по парте, и девочки много смеялись, воображая, как ее маму развезет от травки. Потом она вспоминала эти разговоры со стыдом.

Налазившись по скалам, Соня наблюдала издали за мельтешением людей и коней – ей запрещали подходить близко. Мама говорила, это полудикие лошади, которые слушаются лишь хозяина. Иногда Соня стреляла по мишени из подаренного Антоном лука, но чаще просто сидела в машине с открытой дверью и ждала. Казалось, мама вот-вот очнется от белой дремы, подойдет и скажет: нам обеим здесь не место.

Во время третьего визита в конный клуб случилась неприятность. Кольца скачущих внезапно распались, всадники загикали, осаживая лошадей. Морды животных повернулись в центр круга. Указали на ее маму. Та держала руку у груди, как оперная певица. Сипела. Задыхалась. Мучилась приступом астмы. У белой одежды не было нагрудных карманов. Ингалятор, видимо, остался в машине.

Соня кинулась к походной сумке, достала «‎Симбикорт» – бело-красный, с клапаном, – и побежала к всадникам. Она чувствовала: мама страдает не только из-за болезни, но и оттого, что оказалась в неловком положении. Нужно срочно ее спасать.

Соня торопилась. Перед глазами мелькали коленки, острые. Штанины шорт терлись друг о друга, шуршащие. Щиколоток касалась трава, колючая. Затормозила Соня у ног лошадей. Конь справа взвился, едва не задел ее голову копытом, но пугаться было некогда. Она покрутила колесико ингалятора и сунула маме в руки.

– Зарядила, возьми!

Та втянула дозу лекарства, задержала дыхание. Стих весь шум, кроме редкого фырканья коней и криков чаек. Другие всадники наблюдали. Они, здоровые, не знали, как сильно борьба с астмой портит им с мамой жизнь. Как болезнь их сплотила.

Соня немного злилась: почему мама, прежде такая мудрая, разучилась заботиться о своем здоровье? Давно ли дула в пикфлоуметр? Отслеживала ли состояние? Ну почему любовь делает взрослых глупыми?!

– «‎Жаба» упрыгала? – спросила с улыбкой Соня, все еще задыхавшаяся от бега.

Мама подняла тонкие брови, подведенные черным. Карие глаза блестели. На родном лице появилось незнакомое высокомерное выражение.

– Жаба?

Соня отступила на шаг, не понимая, как мама могла забыть их любимую присказку про астму: «‎Других принцесс жаба целует, а я свою на груди пригрела». На секунду в маминых изменившихся чертах словно проступил другой человек. Если это любовь так сильно ее преобразила, Соня не хотела влюбляться.

– И вообще, – отчитывала ее мама, – зачем прибежала? Под коней бросилась! Не думаешь о своем теле.

Стало обидно до слез.

– Ну-ну, не плачь, ступай к машине.

Соня поплелась прочь, с тоской вспоминая, как мама, бывало, смеялась над болезнью: «‎Подумаешь, солнышко, ну какая ерунда эта астма. Я просто забываю, как дышать». Или: «‎Сейчас буду сопеть ежиком, ты только не переживай». Тогда Соня видела ее волнение лишь по характерному жесту – руки сложены высоко на груди, ладони спрятаны под мышками. Тогда казалось, мама сильнее болезни, она справляется. Теперь же астма начала брать верх.

В следующую субботу они не поехали к «‎Кочевникам» – мама выходила замуж. Соня забыла о своем настороженном отношении к дяде Антону и буквально прыгала от счастья. Если взрослые устраивали свадьбу (пускай неромантичную, без белого платья, кортежа, гостей), значит, твердо верили в общее светлое будущее, ведь так?

Она искала подтверждение своим надеждам и наконец дождалась – после церемонии дядя Антон приобнял ее за шею и прошептал на ушко: «‎Ну вот, если вдруг с мамочкой что случится, останешься со мной». Соня не поняла, почему должна этому радоваться, но на всякий случай улыбнулась.

Воспоминания лишь отчасти объясняли перемену в их с мамой отношениях. Когда Соня видела взрослых вдвоем, стоящих вот так, прижавшись друг к другу, в дверном проеме, вместе смотрящих, как на окно ставят решетку, ей чудился заговор. Вдруг изменились только мамины чувства к ней? Вдруг все веселье, все шутки достаются теперь мужу?

– Соня, что-то ты мне не нравишься, – резко прозвучавший мамин голос будто бы подтвердил ее опасения. – У тебя болезненный вид. И щечки горят!

– Я в порядке, только здесь холодно, – ответила Соня, а затем добавила шепотом: – И я боюсь эту решетку.

Мама не смутилась:

– Пойдем-ка в кухню. Сделаю тебе чай с кобыльим молоком, отогреешься. Он особый, из трав нашей любимой Белой бухты, представляешь?

28 января

Соня проснулась от холодного прикосновения градусника и