Звезды, пламя и сталь. Книга 4 - Игорь Викторович Лопарев

на его стороне. Имя «Бонгади!» катилось по чаше колизея, ударяясь о купол-экраны, где его лицо — идеальная маска ярости — повторялось в десятках ракурсов. На тотализаторах за него давали 1 к 1,25. За меня — 1 к 3. Темная лошадка. Не пойми кто.

Для тех, кто бесновался на трибунах, это лишь добавляло перчинки. Они ждали, что моя кровь скоро с шипением прольётся на горячий песок…

Не успел ещё судья покинуть арену, как раздался голос Пхукунци:

— Смерть! — проорал он и крик этот разнёсся окрест, заставив публику на мгновение умолкнуть. Его голос был рокочущим, низким. И этот его крик прозвучал, как эхо камнепада в тесном ущелье.

Он считал, что вынес мне приговор. Но у меня было своё мнение на этот счёт.

Бонгади не стал тратить время на то, чтобы понять мой уровень. Он не принял боевую стойку. Он просто двинулся на меня. Не бегом, а мощной, неспешной поступью, заставляющей песок хрустеть и подаваться под его тяжелыми ступнями. Он не собирался финтить. Он шел давить. Сокрушать. Ломать.

Он шёл убивать.

Я не стал спешить, и принял нейтральную стойку. Держал оружие перед собой, конец посоха направлен на противника, вес равномерно распределен на обе ноги. Мой разум не был пуст. Он был подобен поверхности озера, отражающей всё, но равнодушной к отражениям. Я видел каждую песчинку на его одежде, видел, как под кожей играют мускулы. И фиксировал взглядом микроскопическую задержку в движениях. На его правом бедре был старый, залеченный, но не забытый мышечный надрыв. Тот самый нюанс, о котором говорил Бо́бер. И я сегодня собирался это тоже использовать, если подвернётся случай. Мне нужно было добыть победу. Ну, и выжить, само собой.

Он атаковал. Атаковал молниеносно, со скоростью броска боевой змеи-телепата, что разводят аграфы в своих серпентариях.

Его посох свистнул, описывая короткую дугу. Целью этого коварного удара была моя голень. Он бил, одновременно доворачивая бёдра, делая свой, и без того сильный удар ещё более сокрушительным. Таким ударом он, наверное, мог бы сломать хребет носорогу.

Я и не пытался блокировать. Это значило бы принять на себя всю его силу, а сила его была поистине чудовищна. В этом отношении, похоже, я здорово его недооценил. Ни на одной из тех записей, что я успел посмотреть, он не демонстрировал ни такой скорости, ни такой мощи. Надо быть осторожнее…

Сдвинувшись чуть-чуть назад, я позволив кончику его посоха пройти в сантиметре от цели. Поверхностью кожи я ощутил хлопок воздуха, разорванного движением его посоха…

И тут же моя опорная нога предательски подломилась из-за коварного пси-удара, и я потерял контроль над своим телом. Значит Доминатор перехватил управление и как раз сейчас нейтрализует последствия постороннего воздействия, выводя меня из-под удара. Ну да, моё тело элегантно совершило кувырок назад.

Таким образом, я разорвал дистанцию вместо того, чтобы брякнуться на задницу, подставляясь под смертельный удар.

В глазах оппонента мелькнуло удивление, впрочем, мгновенно сменившееся яростью. Он не привык, чтобы от его атак так играючи уходили. Тем более, что он, судя по всему, готовился именно к этому моменту — когда его союзницы обеспечат ему наилучшие условия для победного удара. Но я таки ушёл.

Пхукунци сделал широкий шаг вперёд, его посох сменил траекторию, и теперь это был уже восходящий удар, нацеленный мне в подбородок.

Я снова отступил, легко скользя по песку, словно тень.

Мощь моего оппонента была ослепительна, но предсказуема. Каждый удар — это демонстрация превосходства, проявление грубой силы. В этом не было изящества, в этом не было тактических изысков — только стремление сломать, подавить и уничтожить.

Еще несколько раз чёрные женщины, скрывавшиеся среди публики, пытались подставить меня. Но Доминатор свёл на нет все их старания.

Вообще-то, пси атаки продолжались почти до самого конца, но постепенно слабели — то ли от усталости, то ли от безнадеги. И Доминатор наловчился нейтрализовывать это воздействие даже не прибегая к акробатическим трюкам.

А Пхукунци продолжал наседать. Посох в его руках свистел, рисуя смертельные узоры.

Арварец пытался бить меня по голове, по ребрам, по рукам. Пробовал выбить оружие из моих рук.

Я ускользал, парировал легкими, отводящими касаниями, используя его же импульс против него самого. Мой посох был не дубиной, а продолжением руки, живым, гибким существом. «Посох — это не палка, — говорилось в наставлениях мастеров расы Джоре. — Это река. Она обтекает препятствие, но точит камень».

А публике, что заполняла трибуны, хотелось крови, сломанных костей и криков боли. Им не нужен был этот балет. Им нужна была бойня. И они начали скандировать: «Бон-га! Ди! Бон-га! Ди!». Призывая своего любимца проявить свои лучшие качества и растоптать этого труса.

Ну, разумеется, если я очертя голову не бросаюсь под удары этой гориллы, то кто я в их глазах, как не распоследний трус?

И он услышал их. Его атаки стали еще яростнее и ещё грубее. Теперь он, нанося удары, одновременно издавал резкие крики, пытаясь не столько достать меня посохом, сколько сокрушить мою психику.

А я продолжал уходить, читая его как открытую книгу. Атака справа, два быстрых тычка, удар снизу…

Он был силен, быстр, но… Но его ритм был однообразен и предсказуем, как щелчки метронома.

Наверное, пришло время его немного одёрнуть. А то он прёт на меня, как шагающий танк… Совсем страх потерял, хочу сказать.

Пхукунци занес посох для мощного вертикального удара. Прямо-таки по классике.

Вся его масса, вся ярость была вложена в это движение. Идеальный момент.

И поэтому, вместо того чтобы отступить, я совершил резкий выпад вперед. Сделав подшаг, нанёс тычковый удар концом посоха ему в грудину.

Этот удар не был смертельным, к сожалению. Было бы здорово, конечно, разделаться с этим бугаём одним ударом. Но он здоровый бычара, и этого явно недостаточно. Но это был очень чувствительный, точечный выброс силы — и эффект был налицо.

Пхукунци захрипел, глаза его вылезли из орбит от боли и неожиданности. Он отшатнулся, впервые за весь бой нарушив размеренность своей тяжкой поступи и непроизвольно схватился за грудь.

На трибунах на секунду воцарилась ошеломленная тишина, а затем колизей взорвался возмущенным гулом. Фаворит был ранен. Кем-то неизвестным. Кем-то, кто даже не вспотел.

Я видел, как изменился его взгляд. Презрение сменилось животной, слепой яростью. И… страх. Тоненькая заноза страха вонзилась в его сознание. Он наконец понял, что перед ним не дичь, а охотник.

Я улыбнулся ему, глядя