Том первый. Грешник в сутане - Харитон Байконурович Мамбурин

ткань, радующая глаз, плотная, без единой морщинки. Натяжной. До сих пор не перестаю ему удивляться, хоть прошло уже сколько? Двенадцать лет? Ладно, неважно, именно этот потолок я вижу сегодня последний раз в жизни. Этой жизни. Можно поваляться несколько секунд, растворяясь в этой восхитительно ровной белизне.

Не буду по ней скучать.

Я был бы отнюдь не против, если бы сон про пялящегося на меня огромного дракона тоже больше бы не приснился, но вовсе не из-за того, что ярость этой твари, её горящие глаза и оскаленная пасть, куда вошёл бы легковой автомобиль, меня пугала или хоть как-то беспокоила. Дело было скорее в том, что я увидел перед тем, как он встал ко мне мордой. Это во сне тоже было, каждый раз.

Вздохнув, я плавно поднялся с кровати, тут же отправившись в крохотный санузел своих однокомнатных апартаментов, оправлять естественные потребности, включающие в себя умывание, чистку зубов и бритье. Все проделал быстро, но очень тщательно, как в последний раз. Впрочем, как и всегда. Каждое утро, господа, имеет все шансы стать вашим последним, поэтому максимально хорошо надо выглядеть всегда! Это обыватель может позволить себе небрежность, потому что его труп в гробу будет в любом случае безобразен. Стар, искажен болезнью и перееданием, уныл и безрадостен. Те же из нас, людей, что живут риском, должны пользоваться своей привилегией выглядеть в гробу хорошо.

А уж я никогда не был простым обывателем.

В узком ростовом зеркале, закрепленном возле входной двери, отразился я, Петр Васильевич Красовский, курсант Священной Инквизиции, отпраздновавший накануне на выпускном балу окончание своего обучения. Без алкоголя, но, тем не менее, праздник удался. Правда, отражение все равно вызывало у меня двоякие чувства.

Вместо сухощавого, хоть и широкоплечего, джентльмена, которому бы никто не дал его тридцати пяти лет, с тонкими чертами лица и взглядом, вызывающим оторопь у любого знающего человека в Санкт-Петербурге, на меня слегка ехидно и чуть-чуть устало пялилась широкоскулая смуглая физиономия, обрамленная гривой черных волос. Ниже крепкой шеи, шло излишне мускулистое тело, составляя вместе с головой рост в один метр, восемьдесят два сантиметра на босу ногу. Длинные руки, длинные ноги, не дать, ни взять, натуральный атлет. Совсем не мой стиль и типаж, но увы, пришлось приспосабливаться, это, как никак, моя вторая жизнь.

Нечаянная, негаданная, нежеланная.

Спросите, почему тогда сейчас в зеркало пялится восемнадцатилетний парень? Неужели, Петр Васильевич, вы смалодушничали, имея столько возможностей покончить с этим неожиданным «подарком» бытия?

Именно так и есть, господа. Если вы не поняли, то поясню — я родился в этом мире, обладая полной памятью и полными ментальными возможностями взрослого человека. Можете себе представить, каковы были первые годы господина Красовского? Какой это был ад? К тому возрасту, когда мне стали доступны хоть какие-то способы покончить с собой, мысль о том, что я заново пройду годы в пеленках (если вновь перерожусь!), вызывала у меня жуткий ужас! Нет уж, если такое и случится, то это будет нормальная смерть, человеческая, а не жест отчаяния.

Тем более, что жить эту новую жизнь оказалось восхитительно занятно!

Улыбнувшись себе еще раз, я принялся одеваться. Черное белье, майка (обожаю майки!), такого же цвета рубашка и свободные военные штаны. Носки, легкие армейские ботинки, куртка. Всё черным-черно, у курсантов нет права выбора одежды. Мы носим удобные утилитарные шмотки, зато прекрасного качества и пошива. Не то чтобы меня это сильно радовало, но здесь, в обучающем центре, выхода в свет не было до вчерашнего вечера, а тот весь и сплошь состоял из тех, кто закончил базовое обучение.

Небольшая спортивная сумка уже ждала у двери, храня в себе мои очень немногочисленные пожитки. Последнее я надеялся вскоре изменить в гораздо лучшую сторону… или сдохнуть в процессе. Всё-таки, понятия не имею, куда меня распределят.

— Что, так и уйдешь, ничего не сказав? — раздалось от постели, в которой из-под одеяла показалось довольно симпатичное личико девушки, обрамленное крайне растрепанными черными волосами.

— Я даже не представляю, что бы ты хотела услышать, Мендез, — продемонстрировал я слегка вздёрнутую бровь своей неожиданной собеседнице, — Мне что-то на ум не приходит ни единой фразы, уместной в данном конкретном случае. «Спасибо за ночь»? «Зачем, после всех этих лет склок и ругани, ты сунула своё нижнее белье в мой бокал»? «Давай повторим по-быстрому»? Это не в моем стиле.

— Ты всегда был таким… — хорошенькое, хоть невыспавшееся и слегка похмельное, личико Катарины Мендез сморщилось так, как будто бы она собиралась заплакать, — Смотрел на всех свысока. Мы были семьей, Красовски! Мы почти десять лет прожили бок о бок, а сегодня расходимся по всему свету! Мы с тобой трахнулись, гад! А ты просто валишь отсюда, от нас, от меня… и всё⁈

— Ну да, — подмигнув и улыбнувшись раскрывшей ротик девушке, я вышел в коридор, закрывая за собой дверь и быстро удаляясь по направлению к лестнице. Спустя секунд десять, когда я уже сбегал по ступенькам, вслед донесся мат на испанском, который слушать не было ни малейшего желания.

Вообще-то Пётр Васильевич джентльмен, причем даже с продажными женщинами, но это был не тот случай. Совсем не тот. Но тут лучше припомнить, как всё началось, пока спешу по пустым еще улицам военного городка, а затем, погрузившись на автобус, еду в местный Центр, в котором нас всех сегодня ждут.

Моя мать умерла при родах. Не знаю, кто и что было этому виной, но надеюсь, всё-таки, что не я. В себя я более-менее пришёл, еще ничего не понимая, на руках мужчины, вовсю спешившего сходить за хлебом, но через небольшой крюк, чтобы оставить младенца на пороге детского дома, расположенного в Новосибирске. Там у меня появилась масса времени, причем, смею вас уверить, безумно большая масса, чтобы понять своё нынешнее положение. Оно казалось мне крайне незавидным.

Бандит, убийца, вымогатель, криминальный тип, бессовестный негодяй и, как метко меня окрестил мой единственный друг, «отморозок»… внезапно получает вторую жизнь. Мечтая уйти в небытие, он, вместо этого, оказывается в теле беспомощного младенца! Ну что за ирония!

Тем не менее, как следует подумав, я тогда решил жить несмотря ни на что. Всё-таки почти три года почти беспомощного состояния — это не тот опыт, который хочется повторять. Ад, как он есть, дамы и господа, иначе и не скажешь. Я бы предпочел снова лишиться рук и ног, а может быть, даже пытки длиной на полгода, чем вот такую жизнь.

Первого