История игрушек - Максим Андреевич Далин

Барахолка — тоже под открытым небом. Барахолке купол — слишком много чести. Но когда это землян смущало? Предприимчивость у нас — в крови, найти местечко для неофициальной торговли мы с давних времён умеем. А официальная власть Сибири явно махнула рукой: хотите мёрзнуть ради грошовых сделок — ляд с вами, мёрзните. А гонять — себе дороже.

Отчасти поэтому барахолка Магадана — крайне интересное место. Вдобавок — крайне многолюдное в удачный день.

Любители этого дела пытались её благоустроить. Наиболее предприимчивые скупщики барахла, видимо, ощущающие себя владельцами антикварных бутиков, приспособили под лавчонки секции старых ангаров. Самые состоятельные раздобыли арктические времянки в виде невысоких белых полусфер и раскурочили их для коммерческих нужд, выломав куски стен и превратив дыру в полукруглую витрину. Остальные устроились где попало, расстилая на истоптанном затвердевшем снегу куски плёнки, расставляя какие-то складные столики, разведя костры в баках из-под воды и из-под топлива, согреваясь кофе из термосов и покупая у снующих вокруг коробейников горячие бутерброды из термосумок. Вокруг лавчонок и импровизированных прилавков — толпа: потенциальные покупатели, потенциальные продавцы, любопытные, любители редкостей… По логике вещей, тут бы должны ошиваться и историки, и социологи, и ксенологи, и психологи всех мастей, но у них на лбу не написано: если они тут и есть, то неотличимы от прочих.

И разнообразие всякой всячины тут превосходит все мыслимые пределы.

У входа в секцию ангара — скафандр глубокой разведки, громоздкий и тяжеленный, как танк; ему уже лет сто, никак не меньше. Вряд ли этот скафандр кто-нибудь купит — он стоит тут, изображая рекламу фирмы, продающей давным-давно устаревшую технику. За бронестеклом — землисто-белёсое лицо то ли ужасно выполненного манекена, то ли неактивного андроида одного из первых поколений. Взгляд на всю эту штуковину вызывает тяжёлое и труднообъяснимое чувство: то ли скорбь по всем погибшим в космосе, то ли странную ностальгию по ушедшим временам, когда смельчаки пользовались вот такими допотопными чудищами, каждый миг рискуя жизнью. Пустые глаза андроида за стеклом утяжеляют меланхолию.

В секции её хозяин торгуется с парнем, у которого под огромным мохнатым тулупом виднеются форменные брюки пилота:

— Да он ещё годный! Тогда умели делать точные приборы, не нынешним чета… просто покажи мастеру, пусть отрегулирует…

— Да тут не мастер нужен, а некромант! Ему лет триста?

— Пятидесяти нет. Но ты глянь — шкала-то, а? Просто повесить — и то красиво, старинная вещь… Ну, скину двадцатку.

У них под руками крутится маленький мужичок с красной мордочкой, пытается вставить слово:

— Шон, ну глянь! Ну, глянь, Шон! Это — с «Неустрашимого» же!

Его не видят и не слышат:

— Ха-ха, антиквариат! Там все внутренности надо менять…

— Да хрен с ними, с внутренностями! Всё равно сейчас нужна совсем другая точность. Я тебе шкалу продаю — бронза, глянь… красиво же — как корабельный компас с каравеллы всё равно!

— Ну, Шон, ну, смотри — это с флагмана Второй Дальней же… Клеймо, глянь…

От него отмахиваются:

— Да брось ты туда куда-нибудь!.. Слышь, летун, хочешь ещё один покажу?

Рядом, на раскладном столике, быстроглазый деляга продаёт монеты. Разнообразие монет поражает: я с удивлением вижу земные деньги докосмической эры, какие-то металлические бляшки неправильной формы со стёртыми гордыми профилями на них. В коробочке из-под концентрата — советские рубли и серебряные доллары, я видел такие только на фотографиях. Рядом — червонцы Лави, керамические треугольнички Тэффы, связки нги-унг-лянских медяшек, синеватые диски с дырками, тоже, видимо, чьи-то монеты, из-за возраста потерявшие свою ценность в качестве валюты, но страшно ценные для коллекционеров… На плотно закрытой свинцовой коробочке — табличка «Монеты Кунданги» и значок радиоактивности. Нумизматы радиации не боятся, целая толпа рассматривает деньги и листает каталоги.

Монеты меня не интересуют, я иду дальше.

Какой-то жучок толкает меня под локоть:

— Синхронизатор, приборы связи — по дешёвке. Любые.

Ворованные, небось.

Голографические плакаты с полунагими кундангианками — видимо, рыцари Кунданги работали или работают на Сибири, плакаты почти новые. Тёмно-синие леди с тяжёлыми жгутами волос, уложенными в сложные причёски, с чёрными сосками, проколотыми стальными шипами, презрительно смотрят из своего радиоактивного пурпурно-алого мира, из ярких зарослей, похожих на кораллы; для земных мужчин это не эротика, а экзотика.

— Ей-богу, с Лаконы! Вот клеймо! Ей уже лет сто пятьдесят, а то и двести.

— Вот только гнать не надо, да? Я, наверно, пластик от рога олминга не отличу, да? Новый пластик! Ты постучи и послушай! Я вчера родился, по-твоему?!

А я, наконец, добираюсь до торговцев игрушками.

Их много, но большей частью у них — ничего интересного, замызганный современный ширпотреб, означающий, что дети Сибири играют почти с тем же, с чем и их ровесники на Земле. Скажем, вот эти бродяжки — неизбежные куклы Барби. Где американцы — там и Барби, куда деваться… впрочем, этих девах с улыбками во все тридцать два за что-то любят девочки самых разных наций, а ведь идея — старше окаменелого дерьма мамонта. Барби видоизменяются, приспосабливаются, но не исчезают.

Залюблены в хлам, просто-таки — убиты девчачьей любовью. Лица раскрашены цветными маркерами и лаком для ногтей, от бесконечного расчёсывания волосы превратились в паклю, почти в войлок. Валяются на куске пластика, вытянув длинные голые ножки: одежонку с них снимают в первую очередь, почти все куклы с барахолки — голые. Интересно, почему?

Я наклоняюсь над ними — и в одной оживает процессор. Вздрагивают уголки губ, вздрагивает ручка: «Улыбаемся и машем» — последнее издыхание. Поднимаю бедняжку.

— Привет! — говорит она сиплым, но бодрым до идиотизма голоском. — Моё имя — Барби. Поболтаем о моде?

К сожалению, больше с тобой не о чем говорить, милая. Я кладу Барби на место. Малышки часто и страстно желают этих кукол, но на удивление легко расстаются с ними.

Рядом с Барби в рядок стоят снегоходы, явно местные, очевидно любимые здешними мальчишками. Ярчайших цветов: синие с алым, желтые с черным, серые с оранжевым — с мигалками, с сиреной, на встроенных аккумуляторах и на батарейках, совсем простенькие и очень сложные. Серебряный в голубых сполохах снегоход в ответ на моё прикосновение еле слышно рапортует:

— К выходу на лед готов! — и мигает бортовыми огнями.

В примитивных ИИ игрушек есть нечто неизбывно трогательное — что-то от жертвенности камикадзе. Понятно, что страстная и не умеющая рассчитывать любовь малыша игрушку добьёт — но всё равно, «к выходу на лед готов»…

Перед тем как поставить снегоход на место, я глажу его пластиковую броню.

В дружной команде снегоходов затесался неожиданный чужак.