Город Гоблинов. Айвенго II - Алексей Юрьевич Елисеев

форма игрока, универсальная, прочная и неприхотливая, как спецовка на складе, потрёпанная, но всё ещё целая, и я поймал себя на мысли, что «выживет всё, кроме владельца» — это был бы хороший слоган для рекламы моей новой жизни.

Зря я на старте взял такое громкое имя — сейчас я выглядел кем угодно, но точно не рыцарем, скорее напоминал хмыреватого и бомжеватого мужика из российской глубинки, которому вручили меч и сказали: «Ну давай, Иван! Давай! Покажи, как ты умеешь». И ведь показал… В этой мысли была и ирония, и боль, и нелепая гордость. Ведь несмотря ни на что, я был здесь, держался, выживал, развивался, пытался защитить ту, которая доверила мне свой сон, и в этом крылось что-то первобытное, древнее, то, что не описывается никакими параметрами.

И смешно, и страшно. Причём страшно именно потому, что смешно. Когда жизнь превращается в чёрную комедию, где ты сам себе и зритель, и актёр, и бутафор, и никто не скажет, будет ли следующий акт или занавес опустят навсегда.

Я посмотрел на эльфийку. Молдра не шевельнулась, ладонь её лежала рядом с копьём, и даже во сне она держала оружие так, будто могла в любой момент проснуться и проткнуть кого-нибудь насквозь, и в этом жесте читалась не привычка, а глубинная сущность, война стала второй натурой тёмной эльфийки, пропитала её целиком. Интересно, каково это — жить в мире, где простое расслабление приравнивается к смерти, где нельзя позволить себе выдохнуть, потому что выдох может стать последним? Должно быть, весёленькая у неё планета, подумал я, и от этой мысли стало не по себе.

Я прислушался к фону. Здесь ночь никогда не становилась настоящей тишиной, она складывалась из мельчайших звуков, на удивление привычных. Вот где-то капала вода, там камень щёлкал, сдаваясь перепаду температуры, неподалёку в темноте шуршала мелкая тварь, не решавшаяся подойти ближе, и воздух тянулся лениво, словно густой суп, обволакивая всё вокруг. Тишина была не пустотой, а живым, шевелящимся организмом, который дышал, пульсировал, подстерегал, и я вдруг осознал, что привыкнуть к этому оказалось просто немногим проще, чем к мысли о том, что Земля теперь далеко, что она есть, но её для меня больше нет. По крайней мере пока я не выполню условия задания.

Я начал воспринимать эту новую реальность как данность, с которой остаётся только смириться, и вот это было самым мерзким. Когда ты понимаешь, что адаптация — не подвиг, а рефлекс, и твой организм просто перестраивается, потому что иного выбора у него нет.

Сидеть молча и не думать не получалось — мысли, словно тараканы, лезли из тёмных щелей сознания, заполняя голову хаотичным роем, и я попытался поймать одну, ухватить за хвост, чтобы размотать этот клубок, но поймал не ту, и вот уже плыву в потоке прошлого, как в мутной реке, где вместо воды — воспоминания, а вместо берегов — годы, которые как не ты не пыжься уже не вернуть.

Сорок пять лет. Грузчик. Бывший предприниматель. Слово красивое, пахнет кофе и презентациями, манит блеском офисных огней, за которыми на деле скрываются коробки, долги, бесконечные разговоры с людьми, у которых всегда есть печать, справка и повод не платить, и я искренне верил, что жизнь — это таблица, где можно свести доходы с расходами и получить чистый результат, и всё просто, логично, предсказуемо, главное не ошибаться в подсчётах и правильно планировать.

Теперь у меня действительно появилась таблица — перед глазами, прямо внутри черепа, с цифрами, строками, столбцами, где всё чётко и по делу. Жизнь перестала притворяться, будто в ней есть мораль, потому что теперь всё называлось прямо: Очки Системы, Ранг, Предел, Насыщение, Смерть, Штраф. И больше никаких полутонов, никаких туманных обещаний, только голые факты, только жёсткие правила, и в прошлой жизни бюрократия была медленной и тупой, а теперь она стала молниеносной, но осталась всё такой же бестолковой, потому что цифры — это всего лишь цифры, и они не объясняют, за что ты бьёшься и ради чего умираешь.

Я даже усмехнулся, вспомнив, как всё начиналось. В начале была пустота, а после неё радостное «Поздравляем», будто грамоту в детском саду вручили за участие в утреннике, и потом — первые шаги, первые страхи, первая драка с тем, что выглядело как помесь крысы и медведя, и я даже не сражался, а отбивался, не понимая, за что и почему, просто инстинкт толкал руки и ноги, пока тварь не перестала дёргаться.

А после — погоня за Молдрой. Девчонка с копьём, игравшая жертву, которая вдруг обернулась охотником и опытным воином. Тёмная эльфийка вонзила мне в ногу стальное жало, наказав за самонадеянность, и я до сих пор помню этот холод в ноге. Это была даже не боль, а именно холод, будто в мышцу влили жидкий азот, и только потом боль пришла, накрыла волной, заставила стиснуть зубы и вступить в бой, исход которого тогда был неясен, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что именно тот удар копьём стал началом всего.

Потом был костёр, и её спокойный, мелодичный, почти равнодушный голос, из которого сыпались странные термины — «кластер», «сектор», «реструктуризация», и она говорила о гибели миров так, будто читала инструкцию к бытовой технике, перечисляя этапы утилизации без тени эмоций, и это было страшнее любого крика.

Ночь. Река. Чудовище. Сейчас ясно, что мы отбились от грязехода чудом, и до сих пор не понимаю, как выжили… Вернее, нет, всё понимаю. Мы объединились, и в этом объединении не было ни капли романтики, никакого «давай жить вместе», просто два зверя в одной клетке решили, что вместе у них больше шансов перегрызть горло тому, кто придёт за ними следующим. Она не высказывала это вслух, но я достаточно пожил, чтобы понимать, что эльфийка трезво оценивает собственные шансы, и ей, как и мне, нужен живой союзник, потому что кинокефалы, возможно, и отстали, но никто не сказал, что они оставили попытки, и у моей спутницы есть цель — она, как и я, хочет выжить на этом задании, и план минимум вполне себе неплох, а в идеале, конечно, хотелось бы задание Системы выполнить, вот только надо ли мне это делать и что это будет значить для Земли — пока неясно, и всё же мы держались вместе, потому что вместе легче.

Разум с анализа текущего положения снова перескочил на воспоминания — подземелья, драугры и их тяжёлые шаги, мастерская цвергов, в которой всё выглядело так,