Холодною зимой метель нас закружила - Ольга Токарева

и острые когти Гары вспороли небольшой, еще живой сгусток магмы, пронизанный тёмными синими нитями заклинания. С упоением хищника она разорвала его на дымящиеся ошмётки, и, тут же поглотила их, утоляя первобытный голод.

Предсмертный хрип ребёнка, словно оборванная струна, дрогнул в раскалённом воздухе, притянув внимание Гары. Другой, всепожирающий огонь, с жадностью лизал тело малышки, намереваясь дописать кровавую картину. В ушах гончей всё еще звенел отчаянный плач и голос девочки, мучительно похожий на плач её собственных детей — безвозвратно потерянных. Кто-то, с леденящей душу жестокостью, оборвал их короткие жизни. И Гара поклялась: найдёт чудовище, что посмело поднять руку на её щенков, и разорвёт на куски. А может, поволочет прямо в пылающую глотку вулкана, и, швырнув в лаву, будет наслаждаться его предсмертной агонией.

С треском обрушилась потолочная балка, фонтаном искр осыпая обугленные стены, словно приветствуя посланницу ада. Пламя, взревев в исступлении, с новой, неутолимой яростью продолжило терзать всё вокруг.

Издав утробный рык, гончая лениво повернула голову, бросив равнодушный взгляд на бушующее пламя. Огонь плясал вокруг, но Гара знала — ни один язычок не причинит ей вреда. Ступив в огненный хоровод, словно в утреннюю росу, она подошла к ребенку. Осторожно склонив голову, гончая нежно взяла малышку в пасть и, одним мощным прыжком взметнувшись ввысь, исчезла в зияющем портале, окутанном непроглядной тьмой.

Демоническая гончая вырвалась из портала в своё логово, где воздух еще хранил призрачный, манящий запах её щенков. Бережно опустив обмякшее тело в каменную колыбель, Гара несколько долгих минут изучала его — изъеденное огнем, покрытое багровыми волдырями. Человеческий детеныш… Что с ним делать? Не зная ответа, гончая робко ткнула его носом. Не увидев отклика, отпрянула, жалобно скуля. Неужели и в этот раз она опоздала?

Гара вновь приблизилась, настойчивее подталкивая тельце и тут же уловила дыхание смерти. Её жесткая шерсть на загривке мгновенно встала дыбом. Оскалив пасть в безмолвном рыке, гончая отступила, но, собравшись с силами, присела рядом с мертвым ребенком и, задрав морду к темному своду пещеры, затянула песню. В пронзительный вой, полный боли и отчаяния, Гара вложила всю материнскую горечь утраты — память о своих, еще слепых, щенках. И поведала миру Карварса о бесчинствах колдуна, об отнятой жизни ни в чем не повинного человеческого дитя.

Глава 2. Слёзы Дианы

События, развернувшиеся передо мной лишь мгновение назад, выжжены в памяти, словно герб на старинной золотой монете. Ослепительный луч, пронзив кромешную тьму, в которой я пребывала, обвил меня коконом нежности и любви и, словно комета, умчал сквозь бескрайнюю вселенную. Явление столь странное, сколь и непостижимое, сотканное, казалось, из мистики и тайны, ускользающей от моего понимания.

Шепот древних религий гласит, что в час смерти душа предстает пред ликом Всевышнего, дабы держать ответ за содеянное. И лишь по тяжести грехов Господь определяет ее участь: вечное блаженство рая или неумолимый ад.

Леденящая мысль о смерти сковала меня ужасом, но хватка его оказалась недолгой. Всей своей сущностью я ощутила, как неведомая сила помещает меня в нечто тесное и, к моему изумлению, живое. Откуда эта уверенность? Учащенный стук сердца, едва различимое дыхание — все говорило о том, что я не умерла. Я жива!

Пробуждение обрушилось внезапно, словно удар молнии. Сознание ещё не успело осознать, что мучения позади, а я уже чувствовала своё тело. Но почему оно такое… чужое? Словно сжатое в тиски. Я попыталась проникнуть вглубь ощущений, и лучше бы мне этого не делать. Кожа пылала адским пламенем. Боль, словно рой раскалённых игл, пронзала каждую клеточку. Казалось, меня бросили в кипящую лаву. Каждый вдох обжигал лёгкие нестерпимым жаром, и я молила об одном — глотке ледяной воды.

— Пи… — прошептала я пересохшими, потрескавшимися губами, тщетно пытаясь их облизать. Вкус крови, солоноватый и металлический, наполнил рот, словно я отведала ржавого железа. Разум, затуманенный мучительной болью, с трудом осознавал, что сорвавшийся с губ звук был чужим — грубым, как скрип старого, давно несмазанного колеса, и в то же время детским лепетом.

«Что за странность?» — мысль вспыхнула молнией, и я распахнула глаза. Из моего горла тотчас вырвался истошный крик. «Потерять оковы одной темноты, чтобы оказаться в других. Вырывший меня из тюрьмы мрака, кто бы ты ни был, ты что, издеваешься надо мной?».

Отчаяние хлынуло из меня рыданиями. Я попыталась сжаться в комок, обхватить колени, ища спасения в позе эмбриона, но резкая боль, словно хлыст, пронзила спину, заставив выгнуться дугой и закричать. Кожа на моей спине разрывалась, словно старый пергамент.

От безысходности я сжала кулаки и замерла, словно изваяние. Боль и страдания отступили на второй план, померкли перед лицом внезапного откровения. Шок сковал меня, когда я осознала: руки… это не мои руки. Маленькие, детские пальчики. Раздвинув их, я осторожно, словно боясь спугнуть видение, ощупала себя. И застыла, сражённая правдой: я в теле ребёнка. И тут, словно плотина рухнула, на меня обрушился поток воспоминаний. Обрывочные, как сны, но согревающие душу теплом и рождающие лёгкую улыбку. Восьмимесячную принцессу Ралину окружала любовь. Родители, братья, сёстры — все боготворили её. Но тут же, словно удар хлыстом, пришло осознание: малышка не выдержала мучительной боли от ожогов и умерла. Я заняла её место. Не по своей воле. Всё свершилось по велению загадочных высших сил, и только им одним ведомо, для какой цели.

Всхлип сорвался из горла, болезненным осколком расколов тишину. Реальность хлынула обжигающей волной, затопив сознание болью и отчаянием: что же теперь? Ралина еще не сделала и первого шага, а значит, и я пленница бессилия. Осторожно ощупав пространство, поняла, что лежу на холодном, голом камне. Медленно поднявшись на четвереньки, неуверенно перебирая руками и ногами, я вновь попыталась осознать, где я? Когда голова коснулась чего-то твердого, крик боли пронзил меня, словно молния.

Переведя дух, провела рукой по гладкой поверхности. Холод камня отозвался блаженством в груди, и стон облегчения вырвался на волю. Я подползла ближе, прижалась боком к ледяной глыбе и закрыла глаза, утопая в облегчении. Слёзы бессилия хлынули из глаз, и каждая капля, падая на камень, гулко отдавалась в тишине глухим шлепком.

Камень, словно живой, впитал жар моего тела, и я, превозмогая дрожь в руках, поползла дальше. Время потеряло счёт, пока я исследовала эту каменную чашу, ставшую моей тюрьмой. Порой под ладони попадались жёсткие волосы и колкие камушки. Тогда из горла рвался стон, и я, спеша очистить израненную кожу, вновь принималась ощупывать стены.

Но силы таяли, как дым. Обессилев, я прислонилась