Не та война 2 - Роман Тард

Они ударили в семь ноль две.

Первый разрыв лёг не по моему «усу», а левее, за третьим блиндажом — тяжёлый, тупой удар, от которого воздух сжался. Второй, третий, четвёртый — серия, короткая, по всему участку роты. Пятый, шестой — уже ложились поближе к нашему переднему краю. Я крикнул:

— Вниз!

Все трое, кто был со мной в ячейке — Дорохов, ефрейтор Лосев и молодой Михалёв, — легли. Я лёг. Следующий разрыв лёг прямо по траверсу в десяти шагах от нашей ячейки. Земля упала сверху стеной. В рот, в уши, в щёки. Я стиснул зубы.

Не разведка. Та самая ситуация, о которой я читал у французских и немецких мемуаристов о первых позиционных боях на Западном фронте, о массированных шрапнельных налётах, где в первые минуты целая пехотная рота теряет четверть от осколочного поражения с воздуха. Здесь, на галицийской земле, в ноябре четырнадцатого года, такого уровня массированного огня у нас на участке прежде не было. До сегодняшнего утра.

Я лежал. Думать я мог только одно слово: «считать». Считать минуты. По Ржевскому — до пятидесяти. По моему ощущению — по этому ритму разрывов — не меньше сорока пяти.

Я считал.

На десятой минуте я понял, что у меня в ячейке только что что-то изменилось. Я почувствовал это не слухом — слух был занят тяжёлым гулом, — а каким-то другим, внутренним, боковым чувством. Я повернул голову.

Ефрейтор Лосев лежал неподвижно. Он лежал правильно, в полной позиции, лицом вниз, голова под рукой, как его учили. Только у правого виска у него стало расплываться мокрое пятно. Оно расплывалось медленно, чёрно, не спеша, как чернильная лужица на промокашке. Я не слышал, когда он получил осколок. Я его даже не видел, когда осколок прилетел. Но Лосев уже не был живым.

Я увидел — и на секунду у меня в груди сжалось так, что я перестал дышать. Потом задышал обратно. Рука у меня, по собственной воле, поднялась и коротко тронула Дорохова за рукав.

Дорохов поднял голову, оценил, опустил её обратно.

— Живой Михалёв, ваше благородие?

Я посмотрел налево. Михалёв дышал, прижимая руку к голове. По руке у него текла кровь — из уха, неглубоко, но текла. Я кивнул Дорохову.

— Живой. С ухом.

— Лежи, Михалёв. Держи платок. Ваше благородие, Лосева потом.

— Потом.

Мы продолжали лежать. Ещё один разрыв, ещё один, ещё один. Я уже перестал их считать по номерам. Считал только время: восемнадцатая минута, двадцать первая, двадцать третья.

На двадцать седьмой минуте я расслышал, сквозь гул, одновременно два звука, которые мне оба были не к месту. Один — это сухой, сдержанный отклик нашей собственной артиллерии; Свешников начинал. Второй — негромкий, ровный стон, идущий от соседней ячейки, через траверс.

Я приподнялся. Седых, видимо, пустил ракету — я это определил обратным путём, от факта: наша артиллерия не ходит в небо сама, её запускает ракета.

В соседней ячейке стонал мальчишка-рядовой Иванов, из запасных пополнений, пришедший к нам неделю назад. Ему было девятнадцать. Я знал, что у него мать — вдова сторожа в Нижнем Новгороде, и что у него есть младшая сестра Варя, которой через две недели тринадцать лет. Я это знал, потому что пять дней назад он сам, тихо, без повода, мне об этом рассказал, когда я его записывал в мой список тридцать шесть.

Иванов лежал, прижимая руку к левому боку. По руке у него быстро, неравномерно, толчками ходила тёмная кровь. Ему, судя по положению руки и по тому, как у него шла голова, осколок вошёл в живот, снизу.

Рядом с ним никого не было. Его напарник по ячейке, рядовой Филимонов, я увидел чуть позже, лежал у дальней стенки, не двигался — ему прилетело в спину.

— Дорохов! — я крикнул, перекрикивая следующий разрыв. — Санитар. Иванов. Третий траверс.

— Пошёл! — Дорохов приподнялся, ринулся по дну хода сообщения, сложившись пополам, в тыл.

Я пополз вперёд, к Иванову.

До него было тридцать шагов по дну нашего «уса», по холодной глине, под звуком разрывающихся над нами шрапнельных зарядов, осколки которых, шелестя, уходили в стенки траверсов. Я полз, не думая. Добрался до его ячейки. Сел на колени рядом с ним. Положил руку ему на плечо.

— Иванов. Я здесь.

Он открыл глаза. Серые, совсем бледные, уже не сфокусированные, но ещё живые.

— Ваше… благородие…

— Держись. Санитар пошёл.

— Маме… скажите…

Я не ответил. У меня в горле встало что-то, чего не было на месте, и оно встало так, что я просто не мог произнести слов. Я положил руку ему на грудь, поверх шинели, чтобы он чувствовал, что он не один.

Он умер через сорок или пятьдесят секунд.

Санитар подоспел. Его Дорохов, по всей видимости, поймал не первого попавшегося, а толкового — парень в белой повязке на плече, опытный, из полковых, не из батальонных. Санитар опустился на колени с другой стороны, положил руку на шею Иванова, посчитал пульс, поднял на меня глаза.

— Всё, ваше благородие.

— Ясно.

— Вам в свою ячейку, ваше благородие. Тут без вас не хуже. У меня ещё двое в четвёртом отделении, я к ним.

— Идите.

Я поднялся. У меня по колену стекала что-то — то ли кровь Иванова, то ли мокрая глина от снега. Я не успел разобрать. Пополз обратно в свою ячейку.

На половине пути, в середине хода сообщения, меня застал ещё один разрыв, уже близкий. Я лёг, прижался к стенке. Земля пошла сверху густая, едкая, с запахом сгоревшего пороха.

Когда она осела, я продолжил.

Налёт закончился в семь пятьдесят шесть.

Я определил это по тишине. Тишина у них не приходит сразу — она приходит волной, и только минуты через три я осознал, что разрывов больше нет.

Я поднялся. Сел у стенки моей ячейки. Рядом со мной лежал Лосев, уже не живой. Михалёв сидел напротив, держа платок у уха, живой. Дорохов вернулся, тоже сел, в шинели, в саже, с полосой грязи по щеке.

В ход сообщения, за десять шагов от нас, из третьего блиндажа вышел Бугров. Я увидел его в сером свете уже наступающего утра — у него шинель на левом плече была порвана, через разрыв торчал клок ваты подкладки. Он шёл по ходу ровно, без спешки, но и без заметной медленности, и я по его шагу