Не та война 2 - Роман Тард

— Ваше благородие. Доклад.

— Докладывай, Бугров.

— В первом взводе убитых семеро. Тяжело раненых шесть. Легко — одиннадцать. В строю — двенадцать.

Я замер.

В моём взводе до семи ноль двух было тридцать шесть. Сейчас — двенадцать. Семеро убитых. Шестеро тяжёлых. Одиннадцать лёгких. Значит, двадцать четыре человека за пятьдесят четыре минуты вышли из строя — из моих тридцати шести.

Две трети.

— Имена убитых, Бугров. Наизусть. Я потом запишу.

— Лосев Сергей Игнатьевич, ефрейтор, у вас в ячейке. Иванов Пётр Никитич, из запасных, в четвёртом отделении. Филимонов Андрей Тимофеевич, там же. Шульга Максим Данилович, во втором. Пронин, имя-отчества не знаю, только вчера прибыл, в четвёртом. Корнилов Степан Иванович, во втором. Ёлкин Виктор Степанович, пулемётчик из запасной смены, у Семёнова.

— Семёнов?

— Семёнов жив, ваше благородие. Тяжело ранен. В лазарет уже несут.

— Хорошо. Бугров.

— Да, ваше благородие.

— Обход позиции. Раненых — в лазарет. Убитых — в лощину у склона, укладывать отдельно. Список мне на стол к девяти. Письменно. Я хочу, чтобы ни одной фамилии не пропало. Ни одной.

— Сделаю, ваше благородие.

Он ушёл по ходу сообщения. Я сидел. Дорохов сидел рядом. Михалёв с платком у уха — тоже. Никто из нас троих ничего не сказал ещё минут пять.

Ржевский пришёл к восьми двадцати. Он обошёл всю роту в этот час — я видел его в ходе сообщения, переходящим от ячейки к ячейке с денщиком, в его обыкновенной тёмной шинели, только без фуражки, которую у него, видимо, сдуло разрывом или он сам снял, — и подошёл ко мне последним.

— Мезенцев.

— Ваше высокоблагородие.

— По всей роте — девять убитых. Из них семеро у вас во взводе. Раненых по роте — восемнадцать. В строю — чуть больше половины первоначального состава. У вас во взводе потери наибольшие. По полку — сорок три убитых, восемьдесят шесть раненых. Я уже говорил с Добрыниным по телефону. Он вызывает меня в полк. Вас тоже.

— Сейчас?

— В десять. У вас есть полтора часа на роту. Раненых — в лазарет. Убитых — в лощину. Письма семьям — потом. Ко мне в ротную — в десять без четверти. Ко мне во взвод через час я ещё пришлю Ковальчука с его людьми в помощь. Ваши двенадцать устали, я понимаю. Кирюха их разгрузит.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Не за что. Я ротой командую, это моя работа. Мезенцев.

— Да.

— У вас во взводе семеро убитых. Это — очень много. Я в полку за двенадцать лет такого в одном взводе за одну артиллерийскую подготовку не видел. Австрияки сегодня отстрелялись у вас на ровном поле, как в учебнике. И они там, за рощей, сейчас сидят довольные, пишут в отчёт, что выбили у нас две трети живой силы в передовой полосе. Это значит, Мезенцев, что они готовят атаку. Скорее всего — завтра с утра, может, даже сегодня к полудню. Поэтому: я понимаю, что у вас сейчас двадцать четыре имени в голове. Несите их, как можете. Но к десяти приходите в ротную с сухими глазами, с ясной головой и с полным списком. У нас впереди ещё день, который надо пережить.

— Так точно.

Он положил мне ладонь на плечо — коротко, сильно, не отечески на этот раз, а по-командирски, как кладут ладонь на плечо человеку, которому только что дали задачу на грани.

— Ступайте.

— Слушаюсь.

Он повернул к следующему отделению, исчез за поворотом. Я встал из ячейки, отряхнул колени от глины и двинулся в обратную сторону, к своему взводу.

Я не буду подробно описывать, что мы делали в те полтора часа.

Мы носили раненых в лазарет. Их было шестнадцать у меня в полосе, прибавляя лёгких: Бугров нашёл ещё двух, которые не смогли сами двигаться, но сидели в четвёртом отделении. Мы с Ковальчуком, который пришёл ко мне с пятью людьми со своего взвода, заносили их на носилки; если носилок не хватало — на шинелях; если тяжело раненый ещё мог ступать — поддерживали с двух сторон. Работали молча, без лишних слов, потому что лишних слов у нас не было и слов, которых бы всем хватило, — тоже.

Убитых мы относили в лощину у склона, где в конце октября Бугров с солдатами оборудовал небольшую ровную площадку для таких случаев. Я там ни разу до сегодняшнего утра не был. В лощине уже лежали шестеро из других взводов, их тоже выкладывали ровно, в ряд, головами к северу, как положено. Наших семерых мы положили рядом. Я их отметил — каждого, поименно, — в своём списке, чтобы потом в письмах семьям не перепутать.

У Иванова Петра Никитича в кармане гимнастёрки я нашёл маленький, сложенный вчетверо, листок. Нижегородский штамп, мать Агафья Петровна, адрес — улица Лыкова, дом третий, квартира-часть первая. «Сыночек Петенька, жду тебя домой к Рождеству, Варя учится в женской гимназии первый класс». Я сложил листок обратно. Положил в свой планшет, в отделение для писем, которые потом надо будет переслать. Иванов о матери, уходя, успел сказать — «маме скажите». Я скажу.

Лосев Сергей Игнатьевич — кадровый, старший из кадровых моего взвода. Женат, трое детей, жена Анна Ивановна в Тамбовской губернии. Он мне сам рассказывал у буржуйки на прошлой неделе, когда пил чай после смены. У него в кармане гимнастёрки лежала короткая записка, написанная тем же, гимназическим, почерком жены, с молитвой и с упоминанием, что «первенец наш Гриша болеет скарлатиной, к Вам писать не буду, а потом скажу». Первенца Гришу я теперь тоже знал по имени.

Филимонов, Шульга, Пронин, Корнилов, Ёлкин. По каждому из них я в своём списке отметил, кто у кого в семье остался, с той подробностью, какую я успел за последний месяц узнать. У некоторых — поимённо. У Пронина, который только вчера прибыл, я даже имени-отчества не знал. У него в кармане нашли лист с записью «мать Ангелина Трофимовна, Костромская губерния, село Колычево». Я записал.

К десяти без четверти я был в ротной у Ржевского.

В ротную в эту минуту заходил и Ковальчук — я его встретил в сенях. У Кирюхи глаза были серые, без обычной веселой прорези. Он мне ничего не сказал, только коротко обнял за плечи и отошёл, дав пройти.

У Ржевского на столе уже лежали три листа, мой был бы четвёртым. Ржевский