Не та война 2 - Роман Тард

— Мезенцев. Полно.

— Что, ваше высокоблагородие?

— Список ваш — полный. У других не полный. Этого никто не требует в нормальной армии в такой час — полного списка к десяти часам после налёта в семь. У вас — полный. Я это заметил. Идёмте.

Мы втроём — Ржевский, Ковальчук, я — вышли к повозке. Денщик Ржевского уже держал буланую.

— Мезенцев, — Ржевский на ходу, — в штабе полка сейчас будут серьёзные разговоры. Добрынин зол. Не на нас — на Вяземского.

— На Вяземского?

— Карпаты, — Ржевский коротко. — Ваш Майер врал. Или Вяземский неверно понял. В любом случае Добрынин сейчас скажет Вяземскому неприятные слова, а Вяземский будет доказывать, что он тут не при чём. Наше дело в этом — стоять и молчать, пока нас не спросят. Если спросят — отвечать по делу. Вас, в частности, Добрынин может сегодня спросить про Майера напрямую. Вы, Мезенцев, имейте в виду одно.

— Слушаю.

— Майер вам не врал. Врал кто-то выше. Майер передал нам то, что ему было сказано. Ему сказали «Карпаты», потом план поменяли и не сообщили ему. Поэтому никакой вины на Майере нет. Это — моё прочтение. Я его перед Добрыниным отстаивать буду. Если вы согласны — поддержите меня, когда спросит.

— Согласен, ваше высокоблагородие. Это и моё прочтение.

— Хорошо. И ещё, Мезенцев. У вас во взводе только что погибли семь человек. Это — для вас сегодня главное. А Вяземский с Добрыниным и с Крыловым — это для штаба полка. Вы в штабе будете третьим по важности в разговоре, если не четвёртым. От вас никто не ждёт ни оправданий, ни мнения по стратегии. От вас ждут списка. Список вы привезли.

— Так точно.

Мы сели в повозку. Ковальчук остался в роте — Ржевский его в штаб не брал. Я с Ржевским молча поехал по уже знакомой дороге на Ведрины. В поле лежал снег, на нём кое-где видны были свежие следы — либо пехоты, либо санитарной команды, идущей с фронта в тыл.

Я сидел и думал одну мысль, которую ни Ржевскому, ни Добрынину, ни Вяземскому не смог бы проговорить вслух.

В хронике Ливонского ордена, которую в начале тринадцатого века вёл священник Генрих, переведённый позднее на латынь под именем Heinrico Lettico, потери в военных действиях ордена против ливов и земгалов считались, как правило, в десятках. «И в том сражении пало братьев-рыцарей семеро, и слуг-оруженосцев одиннадцать, и пруссов-новообращённых тридцать два». Каждое число записывалось отдельно. Каждая человеческая единица имела своё место в хронике. Генрих Ливонский не сваливал потери в одну цифру. Он их перечислял.

Четырьмя веками позже, в тысяча триста семьдесят восьмом году, орденский хронист Герман фон Вартберге, работавший над «Chronicon Livoniae», уже описывал потери в сражениях шестидесятых-семидесятых годов четырнадцатого века в десятках и сотнях, но всё ещё поимённо, когда речь шла о братьях рыцарского ранга. «Братьев Ордена шестнадцать, поимённо…», и далее — шестнадцать имён в столбец. Орденская канцелярия вела строгий учёт смертей среди братьев, которая в каждом случае предполагала поминовение в домовой часовне.

Сегодня в моей полосе — за пятьдесят четыре минуты австрийской артиллерийской подготовки — вышли из строя двадцать четыре человека моего взвода. Из них семеро — убитыми. По полку — сорок три убитых, восемьдесят шесть раненых. За одно утро двадцать восьмого ноября тысяча девятьсот четырнадцатого года.

Ни Генрих Ливонский, ни Герман фон Вартберге, никакой другой средневековый хронист не умел считать потерь такого темпа. У них не было арифметики для такой скорости. Они потратили бы полгода на описание одного нашего утра — если бы у них хватило пергамента, чтобы все сорок три имени вынести поимённо в столбец.

У нас на сорок три имени сегодня — три штабных листа. С почерком в разных руках. С фамилиями, чинами, датами, местами рождения. С пометами «в лощине у склона» в графе «текущее местонахождение тела».

Хронист у нас сегодня — я. Глеб Сергеевич Бирюков, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения, медиевист, автор незавершённой диссертации о Тевтонском ордене, с одной стороны. Прапорщик Сергей Николаевич Мезенцев, тысяча восемьсот девяносто первого, юрист, с другой. Мы оба — одно тело, один голос, один почерк. В эту минуту — один хронист. И этот хронист пишет не о братьях-рыцарях, павших в бою с ливами, а о Лосеве Сергее Игнатьевиче, ефрейторе из Тамбовской губернии, в чьём кармане сегодня лежала записка о скарлатине первенца. О Иванове Петре Никитиче, запасном, в чьём кармане лежал адрес матери на улице Лыкова. О Филимонове, Шульге, Пронине, Корнилове, Ёлкине.

Разница между ливонской хроникой и моим списком — всего одна.

В ливонской хронике у павших братьев была домовая часовня, и их поминали в ней несколько столетий подряд. В моём списке у Лосева и у Иванова такой часовни нет. Есть только моя бумага. И пока эта бумага у меня в планшете — они помянуты, поимённо. Если моя бумага потеряется — они исчезнут, кроме как у матери на Лыкова и у жены Анны Ивановны в Тамбовской. В двух частных памятях.

Это — первое, что я в эту минуту окончательно понимал о двадцатом веке.

У нас никто никого не помнит системно. У нас помнит канцелярия, помнят родственники, помнит, если повезёт, случайный такой вот прапорщик, застрявший между двумя биографиями. Средневековье помнило системнее. Не потому, что было гуманнее. А потому, что потерь было меньше — и каждая укладывалась в систему. У нас потери превышают систему. Система не справляется.

Поэтому у нас хронист — я.

И поэтому — я напишу семерым семьям. Сам. Сегодня вечером. От руки. Пока у меня в планшете лежат их пометы.

В штабе полка в Ведринах нас встретил не посыльный, а сам Добрынин у двери. Он был в парадном мундире — редкость, я его таким видел впервые. Лицо у него было серым. Он протянул Ржевскому руку молча; мне тоже молча.

— Господа. Пойдёмте.

Мы поднялись. В кабинете уже были Вяземский и капитан Крылов. Оба стояли — Добрынин не предлагал им садиться. Атмосфера в комнате была не ужина, не вторничного. Это была атмосфера разбора.

Добрынин сел. Движением руки указал нам на стулья — сядьте. Мы с Ржевским сели. Вяземский и Крылов остались стоять.

— Господа, — Добрынин начал, не торопясь. — Сегодня у полка — сорок три убитых и восемьдесят шесть раненых. В четвёртой роте — девять