Не та война 2 - Роман Тард

убитых из сорока трёх полковых, наибольшее. Штабс-капитан Ржевский потерь в своей роте удержал бы меньше, если бы ему было известно, что противник наносит удар не в Карпаты, а на нас. Поручик Вяземский, вы мне две недели назад доложили о переброске неприятеля в Карпаты, через обер-лейтенанта Майера. Сегодня я вас прошу объяснить, как получилось, что Майер нам передал одно, а австрияки сделали другое.

Вяземский стоял ровно, прямо, с той столичной выправкой, которая у него не пропадала даже под прямым выговором.

— Ваше высокоблагородие. Я готов объяснить.

— Объясняйте.

— Майер нам передал достоверно то, что ему самому было сказано в сентябре на офицерском собрании дивизии в Вене. После этого, как я полагаю теперь, штабной полковник Хётценер, чьё имя Майер нам также сообщил, изменил оперативный план либо в октябре, либо в начале ноября. Новый план Майер не знал — он был в плену с двадцать четвёртого октября. Передать нам он мог только старое.

— Хётценер у нас в сводках подтверждён?

— Подтверждён, ваше высокоблагородие. Капитан Крылов сегодня утром из штаба дивизии мне по телефону указал: Хётценер — начальник второго отдела штаба корпуса, в сентябре готовил перемещение к югу, в октябре был отозван в Вену, в ноябре вернулся. По вернувшимся данным, корпус в декабре действует двумя группами: одна — на наш участок, вторая — всё-таки на Карпаты. То есть Майер передал правду частично. Его ошибка — в том, что он не знал о разделении корпуса.

— То есть он не врал.

— Не врал. Из того, что он знал, он сказал нам всё.

Добрынин медленно посмотрел на меня.

— Прапорщик Мезенцев. Вы с Майером разговаривали. Ваше наблюдение.

— Так точно, ваше высокоблагородие. Майер мне не казался человеком, который скрывает. Он мне казался молодым младшим офицером, в сентябре слушавшим старшего, и честно это старшим передававшим. Ошибки планирования корпуса — не его ошибка.

— Это совпадает с вашим, Вяземский.

— Совпадает, ваше высокоблагородие.

Добрынин долго молчал. Крылов стоял рядом с Вяземским, ничего не говорил.

— Хорошо, — Добрынин наконец произнёс. — Вяземский, вы свободны. Крылов, останьтесь. Ржевский, вы и Мезенцев тоже — останьтесь.

Вяземский поклонился, вышел. Дверь за ним закрылась.

— Господа, — Добрынин переменил интонацию, стала тише, глуше. — Я не для того вас сегодня вызвал, чтобы обвинить Вяземского. Я его, по чести говоря, не виню. Но я обязан был его здесь прилюдно спросить. Он столичный, и если я его не спрошу, он о своём дяде в Петроград напишет, что полковник Добрынин недоволен его работой, и за неделю в штабе дивизии на меня будет серия неприятных звонков. Сейчас я сделал иначе: прилюдно спросил, прилюдно принял его ответ. Теперь у него в Петроград вышлется совсем другое письмо: «полковник Добрынин разобрался». Это — моя политическая работа. Я её при вас сейчас сделал.

— Понятно, ваше высокоблагородие, — Ржевский.

— Теперь о сути. Атака австрияков. По всему видно, они готовятся ударить сегодня к полудню или завтра с рассветом. У них в передовой полосе разведка с авиации за последние два часа зафиксировала сосредоточение. Крылов об этом мне только что по телефону из штаба дивизии доложил дополнительно.

Крылов склонил голову.

— Ваше высокоблагородие. Подтверждаю. В квадрате сорок четыре-сорок шесть замечено движение пехотных колонн. По нашим расчётам, — две-три роты, возможно батальон. Ударят, скорее всего, по центру вашей полосы, то есть по четвёртой роте и третьей. По флангам — не факт.

— Ржевский, — Добрынин. — Ваша рота уже понесла потери. Я вам подкреплений дать не могу: у меня всё расписано. Могу только одну полуроту из третьего батальона на усиление правого стыка. Берёте?

— Беру, ваше высокоблагородие.

— И второе, Мезенцев.

— Слушаю.

— Вы у меня сегодня в полку со своим взводом остались в двенадцать человек. Это даже не взвод, это малое отделение. Я понимаю, что сегодня вас перевести некуда. Но к сути атаки вы в этом составе не удержитесь. Поэтому я Ржевскому сейчас скажу: прапорщик Мезенцев с остатками своего взвода переходит под непосредственное командование подпоручика Ковальчука, на правый фланг четвёртой роты. Все двенадцать ваших мужиков — в его третий взвод. Вы лично — при штабе роты у Ржевского, как младший офицер связи, по делам оперативного характера. Это временное.

Я проглотил. Мой взвод — двенадцать человек — уходит к Ковальчуку. Меня снимают с непосредственного командования. Это — не обида. Это — разумное. Двенадцать человек под моим началом в предстоящем бою уже мало что значат тактически, а их объединение с взводом Ковальчука даёт сорокачеловечную боевую единицу, способную выдержать фронтальный удар.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Ржевский, вы с Мезенцевым сейчас возвращайтесь. Подготовьте полосу. К двум часам пополудни я вам звоню из штаба с окончательным прогнозом атаки. К трём часам — или укрепляемся к ночи, или держим к полудню завтрашнего.

— Слушаюсь.

— Крылов. С вами поговорим отдельно после.

— Так точно.

Мы вышли. На лестнице Ржевский молча сжал мне локоть.

— Мезенцев. Не расстраивайтесь о взводе.

— Ваше высокоблагородие, — я ответил медленно, — я не расстраиваюсь. Я понимаю.

— Хорошо. Идёмте.

На обратной дороге я впервые за всё это утро позволил себе полностью выдохнуть.

Я сидел в повозке рядом с Ржевским, у меня в планшете лежал мой список двадцати четырёх имён, в том числе семи убитых. У меня в кармане — записка матери Иванова с Лыкова, третий дом, первая квартира-часть. У меня в голове — ещё несколько решений, которые я должен был сегодня же принять: какие именно слова пошлют в Тамбов к Анне Ивановне Лосевой, и какие в Нижний к Агафье Петровне Ивановой, и как я с моими двенадцатью оставшимися лягу под руку Ковальчука.

И у меня, впервые за месяц, в этом всём не было растерянности.

Вчера утром, двадцать седьмого, я у Ржевского прошёл через свою «просьбу об открытии». Сегодня утром, двадцать восьмого, я прошёл через первый настоящий артиллерийский ад на моей полосе. Эти два события были случайно расставлены рядом во времени, но у меня в голове они легли, как два камня одной кладки. Первый — признание своего. Второй — свой, признавший в тебя, отдаёт тебе настоящую тяжесть. И тяжесть эта — не наказание. Это — просто следующая страница кладки.

В «Chronicon Livoniae» у Германа фон Вартберге в записях за тысяча триста шестьдесят восьмой год есть короткая фраза,