Не та война 2 - Роман Тард

которую я в моей прежней, московской жизни читал один раз, мельком, для какой-то своей черновой сноски: «Et post recognitionem fratrum, frater Hermannus accepit magnitudinem». «И после признания братьев, брат Герман принял величину».

«Magnitudo» здесь — слово трудное для перевода. Оно не «величие», не «масштаб», не «крупность». Это — «вес, который на тебя ложится после того, как тебя признали своим».

Я сегодня, двадцать восьмого ноября тысяча девятьсот четырнадцатого года, принял свою «magnitudo». Семь фамилий в моём планшете. Двенадцать живых у Ковальчука. Австрийская атака во второй половине дня. Сорок три семьи по всему полку, которые через десять дней получат казённые извещения. В том числе семь моих.

Это — тяжесть, которую мне никто не дал бы, если бы я вчера утром у Ржевского не прошёл через свою «просьбу об открытии». Её дают не наказанием, а доверием. Мой круг — Ржевский, Добрынин, Ковальчук, Бугров, Дорохов, Фёдор Тихонович — сегодня утром мне её положил на плечи. Не спрашивая. В рабочем порядке.

Я её нёс, сидя в повозке, и у меня в груди было тяжело, но ровно. Как бывает ровно у тех, кто свою тяжесть наконец принял.

В роту мы вернулись к одиннадцати тридцати. Ковальчук ждал в ротной землянке. Он протянул мне кружку горячего чая — не наливки, просто чёрного чая, крепкого, — и молча кивнул.

— Серёга. Твои — у меня. Все двенадцать. Встали в третье и четвёртое отделения.

— Хорошо, Кирюха.

— Ты сядь на минуту. Потом будем готовиться.

Я сел. Выпил. В этом чае, в этой землянке, в этом молчании Ковальчука, в редком сухом шелесте ветра по брезенту, в том, как за тонкой дверью где-то в ходе сообщения шёл по снегу ровный шаг часового, — было что-то, чему я не умел дать имени. Возможно, это было то, что средневековый немецкий устав ордена называл «Beständigkeit» — постоянство, способность оставаться на своём месте при любом ходе событий.

Ржевский за столом в углу уже открыл ротный журнал, отмечал потери. Дорохов где-то в полосе распределял оставшихся бойцов. Бугров в лощине у склона заканчивал с последним из семи. Седых в третьем блиндаже проверял свою ракетницу. Фёдор Тихонович в моей землянке, я знал, грел чайник — третий уже, потому что первый и второй я не забрал к утру.

Сорок три убитых у нас в полку. Семь — в моём счёте. Завтра к полудню — ещё, возможно, столько же.

Но сейчас была одиннадцать тридцать. И до следующего — оставалось ещё несколько часов жизни, в каждом из которых что-то ещё можно было сделать.

Я поставил пустую кружку на стол.

— Кирюха. Пойдём.

Глава 2

Позиция 4-й роты, землянка Ржевского. 28–29 ноября 1914 года.

К полудню 28-го австрийцы не пошли.

К часу дня — не пошли. К двум — не пошли. К трём — тоже нет.

Мы в ротной землянке сидели втроём — Ржевский за столом, я на ящике справа от него, Ковальчук на ящике слева, только что пришедший с правого фланга. Телефон трещал негромко, перебивая наши редкие обмены фразами. Связист Леонтьев, молодой из Тамбова, ровно каждые пятнадцать минут повторял в трубку: «Батальон — четвёртая на связи. Тихо у нас». Батальон отвечал так же ровно: «Принято, ждите».

Ждать было трудно. Хуже, чем само утро.

Утром — налёт шёл, и у меня в груди, несмотря на страх и потерю Лосева с Ивановым, был простой, ясный процесс: считать минуты, прикрывать людей, после — доклады, носилки, список. Сейчас был другой ровный процесс, ровное ничто, в котором ничего не делать — и при этом не расслабиться. Шрапнель в воздухе легче ждать в траншее, чем не-шрапнель в окопах, которые только что потеряли две трети людей.

Ковальчук в два сорок пять сунул голову в ротную.

— Николай Петрович, Серёга, — он называл нас обоих по-домашнему, когда втроём. — У меня на правом стыке с третьей ротой два окопных столба провалились от удара. Карпов передал, там у него три раненых и двое контуженых. Если они сейчас попрут через стык, мы с Карповым вместе будем в дыре.

— Ремонт начали? — Ржевский.

— Пять человек на ремонт отрядил, остальные в строю. К вечеру закопаем.

— Правильно. Сейчас — к тебе. Если австрияки сегодня пойдут, они пойдут не через центр. Они, скорее всего, пойдут по флангам. Прикрывай стык.

— Понял. Серёга, у тебя карта двух позиций вытащена?

Я вытащил. Карту наших позиций с помеченными стыками между ротами я начертил утром, пока Ржевский обходил полосу; она была у меня в планшете, небольшая, но точная. Ковальчук ткнул пальцем в правый стык.

— Если они пойдут с этой рощи — сюда. Я свой пулемёт подведу вот в эту ячейку, туда можно успеть поставить за полчаса. Сделаю сам с Дороховым, людей не отвлекай.

— Делай, — Ржевский.

Ковальчук исчез. Через минуту мы услышали по ходу сообщения его короткий, сдержанный, не веселый крик Дорохову: «Сергей, лопаты и три щита, пошли!»

Я в первый раз за день осознал: Ковальчук сегодня командует как человек, который до этого утра у нас в полку в таком тоне не говорил. Он раньше был у Ржевского в тени, в собственном третьем взводе работал с весельем, с прибаутками, с «шо» и «та ну». За одно утро он стал другим. Может, не полностью другим, но — сменил ключ. И я подумал: мы все сегодня сменили ключ. Я в том числе.

К трём тридцати Ржевский отпустил меня.

— Мезенцев. Идите к себе. Пишите.

— Ваше высокоблагородие?

— Письма. Семьям. Вы обещали сегодня вечером. Сейчас — лучшее время: ещё светло, ещё есть тишина. Я вам свой стол уступаю на час. Сядьте здесь, у меня, будет тепло и вы при телефоне: если что — я вас сразу дёрну. Бумагу я вам положил, чернильница свежая. Начинайте.

Я замешкался.

— Ваше высокоблагородие, я писать семьям, если пойдёт атака, не смогу.

— Атака, если пойдёт, будет не раньше четырёх, а скорее уже ночью или завтра. У нас час-полтора есть твёрдо. Садитесь. Я не забыл, сколько у вас имён. Семь. По десять минут на письмо — час с минутами. Начинайте.

Я сел за его стол. Он освободил мне половину, свой чай отодвинул. Сам сел на мой ящик, достал ротный журнал, стал что-то в нём помечать — не мешая, но близко.

Я взял чистый лист. Приготовил