Не та война 2 - Роман Тард

чернильницу. Перо. Достал из планшета свой список — семь имён, в столбец, с адресами родных. Самый точный, какой у меня получился: где семья, кто в семье, когда прибыл в роту, в каком был отделении, в какой ячейке погиб.

Я подержал перо над листом секунду. Замешкался — и Ржевский это заметил.

Никогда в жизни — ни в той, московской, ни в этой, мезенцевской, — я не писал письма матери солдата. Я не знал, как они пишутся. Я помнил общие формулы из прочитанных книг: «с глубоким прискорбием извещаю», «пал смертью храбрых», «память о вашем сыне сохранится». Формулы эти казались мне сейчас, за столом Ржевского, в освещении одной сальной свечи, которая горела у меня под рукой, — какими-то лгущими. Они лгали не содержанием, а интонацией. Они были слишком казённые. Агафья Петровна Иванова на улице Лыкова в Нижнем Новгороде, мать Петра, у которой младшая дочь Варя через две недели отметит тринадцатилетие, — эта Агафья Петровна не будет читать казённую формулу. Она будет искать в моём письме живого Петра, последние его минуты, кого он видел, о ком спросил. Она будет искать — меня, прапорщика, у которого у него на руках сын её умер.

Я положил перо. Поднял голову.

— Что, Мезенцев?

— Я не знаю, с какой фразы начать.

Ржевский некоторое время смотрел на меня поверх своего ротного журнала. Потом отложил карандаш.

— Слушайте, прапорщик. Я вам свою формулу дам, она у меня за одиннадцать лет в полку отработана. Не берите её, если не подходит. Но — если не знаете, с чего, — начните так: «Глубокоуважаемая Агафья Петровна, пишу Вам как офицер, у которого Ваш сын в последние минуты жизни был рядом». Потом — коротко, что было, где, когда, без военных подробностей, без места, без номера полка. Потом — что он был храбрый человек, что он говорил и что говорил о Вас. Это — главное. Мать не казённой формулы хочет. Мать хочет знать, что её сын перед тем, как уйти, был в сознании, что его видел живой человек, и что этот живой человек о ней, матери, знает. Вы — видели. Вы — знаете. Вы этим письмом ей возвращаете последние минуты её сына.

— А подробности?

— Только те, которые вы сами хотите передать. Например: был в сознании, сказал такое-то слово. Кровь — не надо, ад боли — не надо, способ ранения — не надо. Только то, что мать может представить без ужаса. Имя Петра, если Иванов, в каждом абзаце. Имя матери — тоже. Это не формализм, это такая штука: когда мать слышит имя сына из чужих уст, она у себя в голове этого сына видит. Вы её с ним соединяете через бумагу.

Я слушал, и рука сама уже начинала писать.

— Спасибо, ваше высокоблагородие.

— Не за что. Одно, прапорщик.

— Да?

— Подписываетесь — «младший офицер взвода, в котором Ваш сын служил, прапорщик С. Мезенцев». Без «бессарабский», без «сто двадцать девятый пехотный», без числа убитых в полку. Цензура на этом письме будет лёгкая, военные подробности всё равно вычеркнут, но имя ваше пропустят. Матери достаточно имени офицера.

— Понял.

Я начал. Первое письмо — Анне Ивановне Лосевой, в Тамбовскую губернию. Я писал его медленно, по-гимназически разборчиво, с теми остановками между словами, которые бывают у человека, подбирающего в каждой фразе ровно ту ноту, которая мать живого Петра и живого Сергея превратит в мать похороненного Петра и похороненного Сергея, не разрушив её в эту минуту до конца.

«Глубокоуважаемая Анна Ивановна, пишу Вам как офицер, у которого Ваш муж, ефрейтор Сергей Игнатьевич Лосев, в последние минуты жизни был рядом. Сергей Игнатьевич погиб на рассвете 28 ноября в бою. Смерть его была мгновенной, он не страдал. Он за последние недели о Вас говорил часто, рассказывал о первенце Вашем Григории и о его здоровье. В ту последнюю неделю мы у буржуйки с ним пили чай, и он показывал мне Вашу записку о Грише. Я её сохранил. Сергей Игнатьевич был у нас в роте одним из кадровых бойцов старшего состава и пользовался уважением младших. Я глубоко сочувствую Вашей утрате. Если Григорий поправится от скарлатины, передайте ему, что отец его в свой последний день был человеком, которым он может гордиться. Младший офицер взвода, в котором Ваш муж служил, прапорщик С. Мезенцев. 28 ноября 1914 года».

Я поднял лист. Перечитал. Исправил одну букву. Сложил. Надписал конверт: «Анне Ивановне Лосевой, Тамбовская губерния, Козловский уезд, село Сергиевское». Положил в сторону.

Второе — Агафье Петровне Ивановой. Это письмо было труднее. Я писал мать рядового Петра Никитича, восемнадцати лет, в чьей руке в последние секунды у меня под рукой билось. Я не мог написать ей «смерть была мгновенной, он не страдал»: эта формула стала бы ложью, которую она, может быть, примет, но я — буду знать. Написал иначе.

«Глубокоуважаемая Агафья Петровна, пишу Вам как офицер, у которого Ваш сын, рядовой Пётр Никитич Иванов, в последние минуты жизни был рядом. Пётр Никитич был ранен на рассвете 28 ноября в бою. Он оставался в сознании, и я был с ним до конца. Он в эти минуты говорил о Вас и о младшей сестре Варе. Последние его слова были о Вас. Пётр Никитич за ту неделю, что он был в нашем взводе, успел рассказать мне о Вашем доме на улице Лыкова и о том, что Варя хочет учиться в гимназии. Он был добрым, тихим, ответственным солдатом. Я глубоко сочувствую Вашей утрате. Передайте Варе, что её старший брат в свои последние минуты помнил её имя и её будущую учёбу. Младший офицер взвода, в котором Ваш сын служил, прапорщик С. Мезенцев. 28 ноября 1914 года».

Я перечитал. В том месте, где я написал «последние его слова были о Вас», я задержался. Эти слова — были правдой, я помнил их: «Маме… скажите». Но я их ей, матери, говорил неполностью: без многоточия, без паузы у Петра между «маме» и «скажите», без того, что «скажите» повисло в воздухе, а сказать он уже ничего не успел. Я это пропустил. Агафье Петровне нужно было услышать именно то, что я написал, а не то, что действительно было. Разница между одним и другим была в том, что последнее слово Петра — было законченным поклоном матери; то, что действительно было, — это попытка закончить фразу, прерванная смертью.

Я подумал, что