Не та война 2 - Роман Тард

— Нет вопросов, — Ковальчук.

— Нет, — я.

— Ковальчук, — Ржевский, — на правый стык. Мезенцев — со мной.

Ковальчук встал, накинул шинель, вышел.

Я остался.

Ночь прошла беспокойнее, чем вечер.

В половине второго Леонтьев у телефона поднял меня коротким толчком в плечо: «Ваше благородие, батальон передаёт — у третьей роты с фронта шум». Я разбудил Ржевского, он спал на узкой походной койке в углу, в шинели, не раздеваясь. Он поднялся за три секунды, вышел в ход, через минуту вернулся.

— Ложная. У Карпова двое постовых показалось, что в нейтралке движение. Оказалось — птицы. Падаль они в нейтралке нашли. Австрияков не было. Снимаем тревогу.

Я сел обратно. Уснуть уже было трудно. Я в четверть третьего поднялся и до шести просидел у стола, с картой участка, с планшетом, со своим списком выживших двенадцати, который мне утром Ковальчук должен был переподтвердить вместе с их распределением по отделениям.

Ржевский спал. Я его не тронул.

В шесть тридцать он поднялся сам, молча надел фуражку, молча пошёл на обход. Я с ним. Обошли всю полосу — по крайним точкам третьего и четвёртого взвода, по правому стыку у Ковальчука, по левому флангу. Везде было тихо, устало, но в строю. Ни одного нового потерянного.

К восьми утра 29-го австрияки у себя всё ещё стояли. По данным Крылова, полученным Ржевским в ответ на утреннюю проверку из дивизии, — сосредоточение их колонн в квадрате сорок четыре несколько уменьшилось: пехота, видимо, отведена за вторую линию, осталась разведка. Атаку, скорее всего, они отложили. На сутки. Может — на двое.

— Мезенцев, — Ржевский в ротной, когда мы вернулись. — Добрынин из штаба дивизии мне сейчас по телефону. Наша полоса, судя по всему, получит передышку. В штабе армии идёт перегруппировка. Австрияки тоже ждут: им из Вены, по сведениям Крылова, пришёл приказ уточнить направление удара. До утра первого декабря — не пойдут.

— Слава Богу, ваше высокоблагородие.

— Слава Богу. Вам — отдых. Я вас освобождаю на двое суток. До утра первого декабря находитесь в роте на хозяйственном положении. Без дежурств, без выездов, без вызовов в штаб полка — кроме моего. Спите, пишите отцу в Калугу, пишите Кротову-младшему в госпиталь, если обещали. Ковальчук на правом стыке один справится, у него сегодня обходы и утренние инструктажи. Дорохов при нём. Фёдор Тихонович с вами.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Не мне. Это вам положено. Завтра утром я к вам забегу в землянку на чай — если буду не занят.

— Буду ждать.

В моей землянке Фёдор Тихонович уже грел чайник. Я снял шинель, повесил на колышек у буржуйки. Сел на нары. Планшет положил рядом. Достал из него мой список погибших семерых — тот, с которого писал письма, — и впервые за сутки внимательно перечитал все семь фамилий подряд.

Лосев Сергей Игнатьевич. Иванов Пётр Никитич. Филимонов Андрей Тимофеевич. Шульга Максим Данилович. Пронин, имя и отчество я до сих пор не узнал. Корнилов Степан Иванович. Ёлкин Виктор Степанович.

Семь имён. Семь писем ушло в полковую сортировку. Семь домов в семи русских губерниях получат это известие в течение следующих двух недель.

В ноябре четырнадцатого года в русской армии, по тем расчётам, которые я в моей прежней, московской жизни держал в голове из общей статистики Первой мировой, — в отдельной пехотной роте на средне-активном участке юго-западного фронта в месяц в среднем выбывало убитыми от трёх до восьми человек. У нас за одно утро 28 ноября убито семь — в одной моей полосе, тринадцать — в полосе соседей. Двадцать — по роте. По полку — сорок три.

Это — как я считал утром, — больше, чем средневековый орденский комтур потерял бы в обычной стычке с литовцами на год вперёд. И тем не менее это — не выдающиеся потери по сумме нашего декабря четырнадцатого на этом фронте. Это — средняя штабная цифра. В сравнении с Горлицей в мае следующего года, которую я знаю вперёд, — это вообще пыль. В сравнении с Карпатской операцией января-февраля, которая нам ещё предстоит, — это тоже капля.

И тем не менее — это семь имён. Это семь писем. Это семь матерей и жён, которых я лично вчера-позавчера в голове у себя не держал, а сегодня держу поимённо.

Я закрыл планшет и положил его под тюфяк, рядом с моей отдельной тетрадью, о которой никто кроме меня в полку не знал.

В «Statuta fratrum theutonicorum», в редакции Винриха фон Книпроде 1354 года, есть короткая формула о так называемых «brueder schrieber» — «братьях-письмоводцах». Это — не должность, не чин. Это — роль, которая в орденском доме в тринадцатом-четырнадцатом веке поочерёдно ложилась на любого грамотного брата, не обязательно на штатного писца. «Brueder schrieber» писал от руки письма семьям братьев, погибших в последней вылазке. В отличие от казённой канцелярии, оформлявшей реляции и перечни, «brueder schrieber» писал лично, в доме, за столом в капитульной горнице, при свече, одним пером. Его письмо шло к матери или к отцу погибшего, и в нём полагалось сказать три вещи: где пал, в чьих руках был в последние минуты, какое последнее слово произнёс. Остальное — по усмотрению пишущего. Формула Винриха в сохранившемся фрагменте гласит: «unde brueder, der da schribet, schribet als in der vorvechten nu selber gevallen wäre». «И брат, который пишет, пишет так, как если бы он сам в этой битве пал».

В моей прежней научной жизни эту формулу я цитировал один раз, в сноске к чужой статье, как курьёз орденского канцелярского обычая. Я её в то время принимал как риторическую: мол, пишущий брат пусть представит себя на месте убитого, чтобы письмо вышло сочувственным.

Сегодня, когда я за столом Ржевского написал семь писем за полтора часа, я понял, что Винрих — никакой не риторик. Он давал процедуру. Брат-письмоводец пишет так, как писал бы о себе, потому что только так он не соврёт. Только так он семью не обманет и сам не сломается. Я это сегодня сделал.

Я сегодня сделал свою первую работу «brueder schrieber» за полк.

Их будет ещё много.

К девяти утра 29-го я лежал на нарах, смотрел в потолок и впервые за двое суток задумался о том, что у меня сегодня нет никаких обязанностей, кроме отдыха. Состояние странное. У меня за последние сорок