Не та война 2 - Роман Тард

Сегодня — ничего.

Фёдор Тихонович это понял первым. Он молча поставил рядом со мной кружку с горячим чаем, забрал мои сапоги, чтобы почистить, и вышел из землянки. Ему, я подозревал, тоже нужен был час в одиночестве. Денщик Ржевского вчера в обозе ему что-то рассказал, и Фёдор Тихонович с утра был тише обычного.

Я закрыл глаза. Подумал об Анне Ивановне Лосевой — она получит моё письмо через десять-двенадцать дней, в середине декабря. У неё к Рождеству будет первая похоронная слеза и мой конверт на столе. Подумал об Агафье Петровне Ивановой на Лыкова. О Татьяне Степановне в Курске. О Марии Семёновне в Смоленской.

Они все — в декабре прочитают мой почерк. Они все — ещё даже не знают, что их сыновья, муж, брат уже мертвы. Они сейчас, в эту минуту, — живут с живыми сыновьями и мужьями в голове.

У меня в груди на секунду сделалось тесно. Я не стал с этим бороться, полежал, подождал, пока пройдёт. Прошло.

Я уснул.

Утром 1 декабря полоса нашей роты всё ещё стояла в ожидании атаки. Но теперь это было уже не вчерашнее напряжение. У нас за двое суток у всех во взводах людей распределили, стыки укрепили, пулемёты переставили. Ковальчук на правом фланге за это время со своими девятнадцатью новыми успел наладить общую работу — я в его взводе вчера был по приглашению Ржевского полдня, сам посмотрел и убедился: Кирюха принял глебовских не отдельной группой, а смешал с собственными двадцать двумя, и через сутки между ними уже не было видимой разницы. Это — была хорошая работа командира. Я это Кирюхе вчера сказал вслух, и он, против обыкновения, не отшутился.

Дорохов к вечеру 30-го ноября — то есть к моменту, когда ожидалось новое наступление, — был спокоен. Дорохов, если он спокоен, — это всегда признак, что позиция готова к тому, для чего её строили. Я это у него за два месяца уже научился читать.

Ржевский к утру 1 декабря всё ещё сомневался в австрийской пассивности. По его предположению, австрияки отложили атаку не отменили её. Он сообщил об этом Добрынину, Добрынин в штабе армии ответил, что «ждём перегруппировки и резервов из корпуса, утренний час — не позже двух суток».

Значит, атака должна была прийти.

Она пришла на рассвете второго декабря, через четверо суток после артподготовки и через трое после ожидания.

Глава 3

Позиция 4-й роты. 2 декабря 1914 года.

Леонтьев меня растолкал в пять ровно.

Я спал у стола Ржевского, положив голову на сложенный локоть, прямо на ротном журнале. У меня вторая половина ночи по очереди с Ржевским ушла на телефонную вахту. Ржевский сменил меня в три часа, дал поспать два часа. Леонтьев, связист, коротко потянул меня за рукав.

— Ваше благородие. Штабс-капитан просит.

Я поднял голову. Свеча на столе пригорела до низкого огарка. За перегородкой, у койки, Ржевский уже стоял, одевая шинель.

— Мезенцев. Австрияки пошли.

Я встал в секунду. Сна как не было.

— Сейчас?

— По наблюдению Крылова из дивизии — пехотные колонны сорок пять минут назад двинулись из квадрата сорок четыре. По их темпу будут у нашего переднего края в половине восьмого, а артподготовка — с минуты на минуту. Я в полосу. Ковальчук на правом стыке уже предупреждён через связного. Васильев в центре — тоже. Вы — здесь, при телефоне. Леонтьев с вами. Если я теряю связь — вы держите координацию с батальоном. Решения принимайте по обстановке, по моему доверию.

— Так точно.

— Мезенцев.

— Да.

— Карпова из третьей роты слушайте внимательнее всех. У него на правом стыке с нами сегодня главная дыра. Всё, что он просит, — старайтесь давать, если это в полковых возможностях.

— Понял.

— Ну, пошёл я.

Он вышел. Следом у двери у меня стоял Фёдор Тихонович — он пришёл к четырём утра сам, не вызывая, просто сел у буржуйки и грел чайник, как всегда, когда у меня ночная вахта. Я поглядел на него. Он поднялся.

— Сергей Николаич.

— Фёдор Тихонович, в ротной землянке сегодня будет горячо. Если ты останешься — ты не под моим приказом, ты под своим.

— Я останусь, барин.

— Не на передовой. Здесь, в ротной. Грей воду, подавай Леонтьеву и мне, не выходи в ход без моего разрешения.

— Слушаюсь.

Они ударили в шесть ноль одну.

Первые разрывы легли по центру нашего участка и по правому стыку. Не шрапнель, а фугас. В этот раз у них на нас была не та шрапнельная массированная работа четырёхдневной давности, а короткое, точное, фугасное накрытие. Я по звуку это понял сразу: фугас у них глухой, тяжёлый, почти без воздушного свиста, и разрывы ложатся по сетке, а не по площади.

Леонтьев у телефона выкрикнул первое:

— Ваше благородие! Васильев на связи! Первое попадание в его второй блиндаж, потеряна одна пулемётная точка!

— Передай: держаться, ждать подхода пехоты, не отходить с первой линии.

— Передаю!

Леонтьев передал. Трубка снова ожила. Ковальчук.

— Серёга! — Кирюха, без чинов, напрямую, коротко. — У меня на правом стыке два близких. Одно в ячейку Семёнова, там Михалёв и ещё один раненые. Второе по траверсу между третьим и четвёртым отделением. Но цепи их ещё не видно, они идут с юго-запада, по низине. Моё наблюдение от Бугрова — минут десять у нас есть.

— Держись, Кирюха. Ржевский у тебя через пять минут.

— Понял.

Связь оборвалась. Я посмотрел на Леонтьева.

— Свешников на связи?

— Батарея Свешникова работает, ваше благородие. С нашей стороны уже пять залпов. По сведениям бомбардира Седых — накрытие по сосредоточению австрийцев в квадрате сорок четыре. Цепи, которые у нас под огнём, идут вторым эшелоном, их Свешников не достаёт.

— Жаль.

Я сидел у стола, у телефонной трубки, и мозг у меня работал быстрее, чем четыре дня назад во время шрапнельной. Не от меньшего страха. От того, что сейчас я был не в ячейке, а в ротной: у меня была карта, был телефон, был список сил по отделениям, и у меня вместо «пригнись и считай» был совсем другой процесс: получать доклады, сопоставлять, передавать. Другой род страха. Страх не за себя. Страх за то,