Не та война 2 - Роман Тард

— Есть.

Леонтьев набрал номер третьего взвода и передал распоряжение Ковальчуку, потом — на центральный аппарат к Васильеву.

К восьми тридцати австрияки отошли.

Их вторая волна, лишившись поддержки второго эшелона из низины, увязла на нашей проволоке у центрального участка под пулемётом Васильева. У Карпова на правом стыке они прорвались в две ячейки, но Карпов с Ржевским (до его ранения) подтянули туда третью пулемётную точку и отбили прорыв. У Ковальчука слева — вторая волна просто не дошла: она рассыпалась ещё перед проволокой.

К девяти у меня на столе лежали предварительные сводки потерь по всем трём взводам. В роте — одиннадцать убитых, двадцать три раненых, один пропавший без вести (солдат Горшков из третьего взвода, который в начале атаки вышел за бруствер на вылазку по собственной инициативе и оттуда не вернулся). По полку — ещё не знал, ждал от Леонтьева.

Ковальчук зашёл в ротную в девять пятнадцать. Лицо у него в саже, левая рука в крови — чья-то не его, я сразу увидел, что он сам цел. Он молча сел на ящик, взял у Фёдора Тихоновича кружку с чаем, отпил.

— Серёга.

— Кирюха.

— Ржевский как?

— Ляшко сейчас у него. Навылет, выше ключицы. Жить будет. В строю — недели две не будет, дальше — как срастётся.

— Слава Богу.

— Слава Богу, Кирюха.

Мы посидели минуту молча.

— Серёга.

— Да.

— Я ротой командую?

— Пока так.

— На сколько?

— Не знаю. Добрынин из штаба полка подтвердит.

— Ты при мне на связи?

— Да.

— Хорошо. — Он отпил ещё. — Я с этим справлюсь, Серёга. Но ты мне не отходи сегодня.

— Не отойду.

В десять тридцать пришёл приказ из штаба полка.

Добрынин по телефону лично:

— Мезенцев.

— Ваше высокоблагородие.

— Ржевский у Ляшко в лазарете, в сознании, состояние удовлетворительное. Рана навылет, без осложнений, срок излечения — около двух месяцев. На это время: подпоручик Ковальчук — ротный. Прапорщик Мезенцев — при нём, младшим офицером, с сохранением обязанностей связи со штабом полка. Штабс-капитан — будет, когда батальонный пришлёт замену из резерва, но это не раньше середины декабря. До тех пор — Ковальчук и вы. Справитесь?

— Справимся, ваше высокоблагородие.

— Знаю, что справитесь. Ковальчука поздравьте от меня. Мезенцев.

— Да.

— За сегодняшнее утро я вас обоих в приказе сегодня не поминаю: представления пойдут позже. Но Ржевский из лазарета, когда поправится, будет представление писать. Он мне вчера сам сказал, что на вас у него уже готов черновик. По сегодняшнему — дополнит.

— Ваше высокоблагородие.

— Что?

— Черновик на что?

— На Георгия. Четвёртой степени. За эпизод двадцать третьего октября и за сегодняшнее утро, особо — за координацию вывода второго пулемёта и за артработу по низине.

Я не сразу нашёлся.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Не мне. Ржевскому. Он у вас второй раз к нему представляет. Я подтверждаю. До связи.

Добрынин отключился.

Я положил трубку. Ковальчук сидел напротив. Он слышал половину разговора. Он не ухмылялся, как раньше сделал бы, а просто молча наклонил голову.

— Серёга. Молодец.

— Кирюха. Ты молодец. Ты сегодня роту держал.

— Мы оба. Не спорь.

— Не спорю.

К одиннадцати я двинулся к правой кромке, дошёл до общего блиндажа Карпова, где на полу ещё лежала тёмная полоса, на которой Ржевский дожидался санитаров. Я её обошёл стороной — не из суеверия, а из того простого уважения, которое у человека бывает к месту, где только что чуть не умер тот, кто ему важен.

Карпов был в своём блиндаже, устало курил папиросу.

— Мезенцев. Держимся.

— Держимся.

— Ржевского жаль. Пуля в плечо — не смертельно, но хорошего мало. Две недели в лазарете, потом на ротную должность не вернётся, пока полностью не восстановится. Командование, я слышал, у вас с Ковальчуком?

— С Ковальчуком. Я — при нём.

— Правильный выбор. Ковальчук — за себя и за вас двоих потянет. Я его с августа знаю. Хохол крепкий. Вы — голова. Он — руки. Вместе — рота.

— Благодарю.

— За что? Это правда.

Я постоял у него минуту. Потом попрощался, вернулся в ротную.

К полудню я сидел в ротной землянке за столом Ржевского, и первый раз за день у меня было несколько минут без срочных дел. Леонтьев у телефона, Фёдор Тихонович у буржуйки, на столе — список роты. Убитых одиннадцать, раненых двадцать три, один пропавший. Из моего бывшего взвода, который был у Ковальчука в объединённом третьем, — сегодня добавилось ещё трое убитых: Сидоров (из родных ковальчуковских), Михайлов и Голубев (из моих двенадцати, пришедших четыре дня назад). Двое из них у меня были в том списке, по которому я вчера писал семь писем — и вот, через четверо суток, надо будет писать ещё.

Я думал об этом молча, глядя на свечу.

Ковальчук зашёл, сел напротив.

— Серёга.

— Да.

— Васильев просит, чтобы завтра пришли ещё две пулемётные команды из резерва батальона. У него второй пулемёт сегодня разработал ствол, в полдороги нужна замена. Батальон обещал.

— Батальон пусть подтвердит через связь. Леонтьев проследит. Запрос к семнадцати часам, не позже.

— Сделаю. Я пошёл.

— Кирюха.

— Что?

— Ты утром у Ковальчука на стыке увидел в низине пятьдесят и два пулемёта. Ты это заметил быстро. Если бы не заметил — у нас бы за сегодня потерь было в два раза больше.

— Серёга. Ты это мне к чему?

— К тому, что это — ты. Не я.

— Мы оба. Серёга, я тебе одно скажу, и не отказывайся. Ты этих пятьдесят увидел через мою амбразуру, когда я за пулемётом сидел. Я этих пятидесяти с моего места не видел — у меня бруствер в глаза. Ты меня туда не подвёл — я бы их не увидел. Это — ты. Не спорь.

— Не спорю.

— Иди спать на полчаса, если можешь.

— Не могу. Пойду к Ляшко, посмотрю Ржевского.

— Иди. Я тут.

Я вышел из ротной. Фёдор Тихонович увязался за мной — без разрешения, молча. Я его не прогнал. Мы пошли по ходу сообщения, от ротной в тыл, к полковому лазарету.

Утренний снег на брустверах уже расплывался — солнце вышло к полудню,