Не та война 2 - Роман Тард

Второй в упор. Второй за два месяца. Тот же приём, что в октябре с Лавриненко, только в этот раз у меня на нём не было ни шока, ни удивления, только быстрая рабочая отметка: «сделано».

Ковальчук, раненый в правое бедро, уже сидел у стенки, жав на рану платком. Сиротин и Харламов добивали раненых у передней стенки — Харламов штыком, быстро, без лишних движений. Из-за перегородки у них никого больше не было.

Ячейка была наша.

— Кирюха. Жив?

— Жив, Серёга. В бедро, неглубоко, мягкое. До вечера дойду в лазарет сам, пулемёт, правда, уже оставлю Полякову.

— Сиротин. К Ковальчуку санитара. Харламов — к Дорохову, в тот ход, у него бок.

— Есть, ваше благородие.

Сиротин исчез. Харламов пошёл к Дорохову. В ячейке остались мы с Ковальчуком, четверо убитых австрияков у мешков и у стенки.

Ковальчук заговорил коротко, без интонаций.

— Серёга. Ты их лопаткой. Одного.

— Да.

— Сильно?

— Не в первый раз.

— Октябрь?

— Октябрь.

— Ты ничего.

— Я ничего, Кирюха.

Мы посидели минуту, я с лопаткой в левой руке, он с платком на ране. У меня по правому рукаву ещё шла кровь, но я эту кровь пока не заметил как свою. Потом она напомнила о себе тёплым стеканием по запястью.

— Серёга.

— Да, Кирюха.

— У тебя плечо.

Я посмотрел. Шинель распорота косым, неровным разрезом. Рубашка под ней тоже. Рука двигалась, плечо цело, нож прошёл по мягкому, по длинной мышце вдоль плечевой кости. Глубокий порез, но не рана.

— Жив, — я сказал. — К Ляшко пойду с тобой, заодно.

— Пойдём.

Полурота из второго батальона подошла к нашей позиции в четырнадцать сорок восемь.

Её привёл подпоручик Иваньков, длинный, худой, с виду спокойный офицер, который до войны, как он мне по дороге к ротной рассказал, был в Новороссийске землемером. Я ему коротко, по пути, объяснил обстановку: Ковальчук раненый в бедро, я раненый в плечо, Дорохов в бок, центр Васильева в строю, правый стык только что отбит от прорвавшейся австрийской полуроты, шестеро убиты в ячейке, от нас двое раненых.

Иваньков принял у меня сектор правого стыка с его полуротой. Его пулемёт установили у Ковальчука, у Полякова. Мы с Ковальчуком, с Дороховым — пошли в лазарет.

В полковом лазарете нас принял Ляшко — как раз закончил Ржевского.

— Господа. Второй поток сегодня. Прапорщик, у вас плечо снимите.

Он перевязал меня первым — рана неглубокая, пять сантиметров, ножевая, промыл, наложил четыре шва, перебинтовал. Работал быстро, с той же сухой выразительностью, как в октябре.

— Две недели у вас будет болеть. Шинель вам сегодня же заштопает Фёдор Тихонович, который у вас на что только не годен, в том числе на швею, я надеюсь. Следующий!

Ковальчук лёг на соседний стол. У него — рана серьёзнее моей, но не костная: пуля прошла через мягкое мышечное бедра навылет, крови было много, но артерия цела.

— Подпоручик, будете хромать до Нового года. Но через неделю вернётесь в строй. Роту, вам рекомендую передать кому-нибудь временно, потому что на правом стыке за пулемётом с такой ногой — не постояте.

Ковальчук посмотрел на меня.

— Серёга.

— Что?

— Передаю тебе. До моего возвращения.

— Кирюха.

— Серёга. У меня в роте — двое офицеров. Я и ты. Я ранен. Ты — нет. Ты — временный ротный, пока я поправлюсь. Неделю. Десять дней. Потом обратно к тебе в связные.

Ляшко, ни на секунду не отрываясь от иглы у Ковальчука, коротко подтвердил:

— Доложите полковнику Добрынину, когда будет время. Я со своей стороны в медицинской карточке подтвержу неделю.

— Хорошо, Кирюха.

Дорохов шёл последним. У него рана в левом боку — тоже пуля, но по касательной, глубокая, но не в брюшную полость. Ляшко зашил.

— Сергей, тебе пять дней лежать, потом в строй. Ты у меня не в первый раз, у меня про тебя в карточке уже два листа.

— Пять дней, — Дорохов коротко. — Значит, к седьмому декабря в строй.

— К седьмому. Если не закровит.

— Не закровит.

Я вышел из лазарета в шестнадцать тридцать. Шинель на мне была распорота, Фёдор Тихонович уже ждал меня у двери с запасной.

— Барин. Сменим.

— Сейчас.

Я снял распоротую, надел запасную — свою же, обычную. Фёдор перехватил рваную, сложил, понёс на починку. Мы пошли в ротную.

В ротной меня ждал Леонтьев — с телефоном, с записями, с планшетом. На столе лежала свежая сводка потерь: за день в роте, включая утренний бой и дневной прорыв, — восемнадцать убитых, тридцать восемь раненых. По полку — по данным батальона через Жихарева — шестьдесят один убитый, около ста двадцати раненых за всю дневную серию атак. Для одного дня на нашем участке — много. Для зимы четырнадцатого года — приемлемо, если сравнивать с тем, что я знал о будущем годе.

Подкрепление Иванькова прочно встало на правый стык. Австрияки к пяти часам вечера откатились за свою проволоку окончательно. Наблюдатели дивизионной разведки через час сообщили: пехотные колонны у них возвращаются в тыл, движение в обратном направлении. Видимо, у них резерв на этом участке действительно исчерпан, как Добрынин утром предполагал по данным Крылова.

Я поднял трубку. Добрынин.

— Ваше высокоблагородие. Мезенцев.

— Мезенцев. По полку — принято. Ковальчук?

— Ранен в бедро навылет. Неделя. В строю через десять дней.

— А ты?

— Ножом в правое плечо. Пять сантиметров, наложено четыре шва. В строю немедленно.

— Мезенцев. Ты сегодня утром при ротной связи был, а днём в окопе с ножом?

— Так точно, ваше высокоблагородие. Связь у Ковальчука легла, люди в ячейке сорваны, резерва в роте не было, я пошёл сам.

— С кем?

— Вдвоём с унтером Дороховым, потом втроём с самим Ковальчуком и двумя из третьего взвода. Шестерых австрияков в ячейке выбили. Двое из их шестерых — я лично: одного из револьвера, другого — малой сапёрной лопаткой.

— Добрынин в трубке молчал секунд пять.

— Лопаткой — в который уже раз?

— Второй, ваше высокоблагородие. Первый был двадцать третьего октября.

— Прапорщик, я у тебя это спрашиваю не для упрёка. Я у тебя это помечу в своей памяти. Сегодня вечером доложу Ржевскому, когда он будет в сознании. Завтра у меня с тобой будет разговор отдельный, наутро. Приедешь в Ведрины к