Не та война 2 - Роман Тард

в галицийском поле было почти весело, если бы не тот резкий, сладковатый, не уходящий запах сгоревшего пороха и крови, который во второй половине декабря над нашей полосой, я подозревал, теперь будет висеть до ночи.

Я шёл и думал, что сегодня утром, в шесть ноль одну, когда в ротной землянке я проснулся от Леонтьева и начал свой телефонный день, — я был один, на связи, без Ржевского над головой, без Добрынина в прямом диалоге, без Вяземского с его кофе, без Крылова. Я был один, за столом, с картой, с трубкой, с молодым связистом и старым денщиком у буржуйки.

И я этот день провёл так, что никто — ни Ржевский, потерявший плечо, ни Ковальчук, принявший роту, ни Васильев с Карповым на стыках — не сказал мне, что я справился плохо. Ни один.

Я справился. Не блестяще. Не особенно. Просто — справился.

И в моей внутренней тетради под тюфяком, я это знал, сегодня вечером будет ещё одна короткая запись. «Второе декабря 1914. Ржевский ранен в плечо пулей снайпера. Рота — Ковальчук. Я — при нём. Подтверждено Добрыниным. Первый бой, который я отработал при штабе роты на связи. Справился».

Полдень ещё не наступил, а у меня уже было ощущение прожитого дня.

Первый бой, в котором я работал не руками, а координацией. И по моему собственному счёту — это сложнее всего, что я за два месяца делал руками.

В полковом лазарете Ляшко встретил меня у двери палатки.

— Мезенцев. К Ржевскому? Вам полчаса.

— Спасибо, Антон Францевич.

— Не за что. Он в сознании, пить можно, говорить с усилием — немного. Не утомляйте его. Вы сами как?

— Живой.

— Хорошо. Потом я вас осмотрю — у вас, я вижу, кровь на шинели.

— Это не моя.

— Ваша всегда знает, кто чья. Посмотрю через час. Идите.

Я зашёл в палатку. Ржевский лежал на койке у дальней стены, глаза открыты, левое плечо и верхняя часть груди в чистой повязке. На меня он посмотрел тусклым, но живым взглядом.

— Мезенцев.

— Ваше высокоблагородие.

— Роту принял Ковальчук.

— Принял.

— Ты при нём.

— Да.

— Хорошо. Добрынин подтвердил?

— Подтвердил.

Ржевский чуть прикрыл глаза.

— Мезенцев. Я с утра думал в промежутках, пока Ляшко меня штопал. У меня к вам одно.

— Слушаю.

— Ваше сегодняшнее утро с амбразуры Ковальчука — низина, пятьдесят человек, два пулемёта — это то, что у ротного командира в бою не было права не заметить. А у меня — было права не заметить. Я с правой кромки не видел. Это я пропустил. Если бы не вы — они бы разверсли нас вторым эшелоном, и у нас сегодня убитых было бы не одиннадцать, а тридцать.

— Ваше высокоблагородие.

— Я не хвалю вас. Я говорю факт. Факт я в представлении к Георгию опишу.

— Не надо, ваше высокоблагородие. Заслуги у меня нет. Случайно увидел.

— Случайно вы увидели, потому что к Ковальчуку бежали с запиской по другому делу. Но дальше — вы не пробежали мимо. Вы остановились, вы передали Ковальчуку, вы вернулись ко мне, вы передали мне, вы доложили Свешникову. Это — не случайно. Это работа офицера. Я её опишу.

— Слушаюсь.

— Идите. У вас в роте дела.

— Слушаюсь.

Я вышел. У двери палатки Ляшко коротко тронул меня за локоть.

— Мезенцев. Не переживайте. Плечо мы ему починим. К Рождеству, может, и в роту вернётся, если без осложнений.

— Благодарю.

Я вышел из лазарета на утренний снег.

На обратной дороге, когда мы с Фёдором Тихоновичем уже подходили к роте, он впервые за весь день сам заговорил:

— Сергей Николаич.

— Да.

— Ежели можно вопрос.

— Можно.

— Вы, барин, сегодня утром, когда в ротной на телефоне сидели один, о чём думали?

— Я думал, Фёдор Тихонович, о том, чтобы ничего не упустить. Чтобы ни одного доклада не потерять, ни одной координаты не перепутать, ни одного запроса не оставить без ответа.

— И не упустили?

— По тому, что мне сейчас известно — не упустил.

— Ну, значит, вы сегодня, Сергей Николаич, как господин штабс-капитан Ржевский работали. Вот оно что.

— Вот оно что.

Он молча зашагал дальше. Я тоже.

Солнце в галицийском поле стояло высоко, зимне, холодно, очень ровно. Снег на дороге скрипел.

К вечеру в ротной меня ждал новый список, нового чаю, новый доклад. Завтра утром — новый день.

А пока — шли мы вдвоём по снегу, Фёдор Тихонович и я, и между нами не было слов, потому что слов в эту минуту и не было нужно.

Глава 4

Позиция 4-й роты. 2 декабря 1914 года, 10:40 — вечер.

В ротной к одиннадцати я сел за стол Ржевского — тот же стол, на котором вчера вечером я писал свои семь писем семьям, и у которого сегодня в шесть утра Ржевский одевался перед выходом в полосу.

Сел и два-три раза осмотрелся. Стол был тот же, свеча та же, ротный журнал на том же месте. Но владельца за ним больше не было. Ржевский лежал в ста шагах отсюда в боксе у Ляшко, с перевязанным плечом, под одеялом. Место, на котором я сидел, — стало временно ничьим. Точнее, оно было ничьим первые десять-пятнадцать минут. Потом оно стало моим, потому что другого человека, который здесь сел бы с полным правом, в роте не было. Ковальчук на правом стыке, при пулемёте, он этот стол занять не может физически. Васильев в центре. Я один — между телефоном, ротным журналом и лазаретным боксом.

Леонтьев передо мной поднял голову.

— Ваше благородие, связь со взводами в порядке. Ковальчук ждал доклада с вашим возвращением. Позвать?

— Сам позову. — Я поднял трубку.

— Кирюха.

— Серёга. Ты живой.

— Живой. Ржевский в боксе, Ляшко начал обработку, прогноз — две-три недели. Добрынин только что был у меня в трубке. Подтверждает: ты за Ржевского, я при тебе. Подкрепление из второго батальона подойдёт к вечеру, полурота. По распоряжению Добрынина — на твоё усиление.

Ковальчук недолго помолчал.

— Ладно, Серёга. Значит, я ротный. Скажу честно, не обрадовался. Я в тридцать с небольшим ротного на себя не планировал брать так, вот так, за утро. Но что ж.

— Ты справишься.

— Я справляюсь. У меня