Не та война 2 - Роман Тард

только в голове сейчас держится одна вещь: если австрияки сегодня ещё раз пойдут, а они пойдут, — я на правом стыке, за пулемётом, и одновременно по линии всей роты я не поспею. Ты в ротной на связи — это моё рука за меня. Ты будешь принимать решения, которые у меня на месте не успеют дойти. Ты готов?

— Готов.

— Тогда договоримся. Я к тебе в ротную не возвращаюсь. Ты ко мне на стык не выходишь, если я специально не попрошу. Связь держим через Леонтьева и Васильева. Если у меня связь ляжет — ты принимаешь самостоятельно.

— Принял.

— И, Серёга. Не геройствуй. Ты мне связной нужен, не второй пулемётчик.

— Ясно.

— Пока всё. Буду звонить.

Он отключился. Я положил трубку, посмотрел на стол, на Леонтьева, на Фёдора Тихоновича в углу. Фёдор Тихонович уже грел для меня чайник. У него на лице было то же выражение, какое у него бывало в октябре по утрам, когда он меня будил: собранное, спокойное, без лишнего вопроса.

— Фёдор Тихонович.

— Сергей Николаич.

— Ты сегодня в ротной со мной остаёшься до вечера.

— Остаюсь.

— Ковальчук просил не геройствовать. Это касается и тебя. Ты не боец, у тебя задача — чайник, хлеб и окно в светлое. Если я буду выходить, — ты следом не идёшь, ждёшь здесь.

— Сергей Николаич. — Он повернулся, спокойно, с той лёгкой крестьянской твёрдостью, которая у него обычно проступала в моменты, когда он считал моё распоряжение неправильным. — Я с Вами до вечера. Если Вы будете выходить в полосу, я иду следом. Не в окоп, нет. В перевалку под вами пойду, в ход сообщения, там, где безопаснее. Но ждать Вас в землянке я сегодня не буду.

Я посмотрел на него. Спорить с Фёдором Тихоновичем в таком тоне у меня за два месяца ни разу не получилось. Не потому, что он упрям, а потому, что он в таких случаях был прав.

— Хорошо, Фёдор Тихонович. Вместе.

— Вместе.

К полудню у нас в полосе ничего не происходило.

Леонтьев принимал короткие доклады от Ковальчука и Васильева каждые полчаса. В обоих местах было тихо. У Карпова на правой кромке тоже тихо. Австрийцы у себя за проволокой не двигались, наблюдатели их пехоту больше не видели. Полуденная тишина в галицийском поле — по-зимнему холодная, сухая, с редким пролётом вороны над снегом, — стояла ровная, не нарушенная ни одним выстрелом.

Я не обманывался этой тишиной. Ржевский ночью говорил, что австрияки, если не идут утром, — идут к полудню или к вечеру. Ковальчук подтвердил то же самое через трубку. У них за нашей передней сейчас шла перегруппировка, мы просто её не видели.

В двенадцать тридцать Фёдор Тихонович поставил передо мной тарелку с гречкой и куском солёного сала. Я ел медленно, не отрываясь от карты, которую мне Ковальчук с утра прислал уточнённую, с нанесёнными на неё новыми направлениями австрийской пехоты по утреннему натиску.

В тринадцать ноль две Леонтьев резко обернулся от аппарата.

— Ваше благородие! Батальон.

Я переключился к нему на трубку.

— Мезенцев. Штабс-капитан Жихарев.

— Ваше высокоблагородие.

— Австрияки у себя пошли. Пехотное движение из тыла в первую линию по квадрату сорок два, зафиксировано аэропостом дивизии. К вашей полосе подойдут к тринадцати тридцати, может, чуть позже. Сорок минут у вас. Подкрепление вам из второго батальона уже в пути, будут у вас через полтора часа. До их прихода — держите своими.

— Принято, ваше высокоблагородие.

— Всё.

Связь оборвалась. Я поднял трубку Ковальчука.

— Кирюха. Австрияки к тринадцати тридцати. Подкрепление опаздывает на час, будут только к четырнадцати тридцати. До них держимся своими.

— Принял. Серёга, у меня Поляков на пулемёте, Семёнов в лазарете, Бугров в строю с повязкой, Дорохов со мной. В третьем — все в строю. Как ты на связи?

— Леонтьев у аппарата. Я рядом. Если у тебя ляжет — я на связи с Васильевым и с Карповым напрямую.

— Хорошо. Держи.

Он отключился. Я повернулся к Леонтьеву.

— Седых. Ракетами готовность.

— Сейчас.

В тринадцать двадцать шесть у них пошла артподготовка.

Короткая, по центру Васильева, шрапнелью. Пятнадцать минут. Не такой массивной, как утром, не такой точной, как в прошлый раз: видимо, корректировочный аэроплан у них сегодня уже не летал, стреляли на память. Разрывы ложились с перелётом и с недолётом, только один-два легли по траверсам близко.

В тринадцать сорок один разрывы прекратились. В тринадцать сорок четыре с юго-запада пошла пехотная цепь.

По наблюдению Васильева — две роты, плотно, в цепи с дистанцией в пятнадцать шагов. Обычный их строй. Пулемёты Васильева и Семёнова, теперь оба на центре, с лентами по триста патронов, открыли перекрёстный огонь с двух точек.

Я в ротной слышал только общий звук боя: ружейный огонь наш и их, редкие разрывы наших артиллерийских снарядов по команде Ковальчука с правого стыка, далёкий гул с центрального сектора. Леонтьев докладывал мне каждые две минуты.

— Ваше благородие. Ковальчук: цепь дошла до нашей проволоки, у него в секторе первая волна залегла. Васильев: у него тоже первая волна легла.

Потом, через четыре минуты:

— Ковальчук: у него в третьем отделении потерь нет, во втором — двое ранены. Васильев: у него ранены трое, двое тяжёлых. Третья рота Карпова: цепь у них не пошла, они поддерживают стык нашим правым флангом.

Ещё через три минуты Леонтьев поднял голову с другой интонацией.

— Ваше благородие… у Ковальчука связь легла.

— Восстанови.

— Пытаюсь.

Я встал. Подошёл к нему. Леонтьев перезванивал, переключал, проверял. Линия к третьему взводу молчала.

— Осколок где-то по проводу. Придётся пускать связного.

— Васильев на связи?

— Да.

— Дай мне Васильева.

Я переключился на центральную линию.

— Васильев.

— Ваше благородие.

— У Ковальчука связь упала. Я иду на стык сам. Если у тебя будет срочное — через Карпова.

— Ваше благородие. Я могу послать к Ковальчуку моего связного.

— Поздно. Я уже иду. Ты держи центр.

— Слушаюсь.

Я положил трубку. Взял шинель. Взял револьвер в правую руку, проверил — семь патронов. Малую сапёрную лопатку на ременной петле я этим утром, уезжая к Ляшко с Ржевским, не снял: она ещё была у меня на поясе.

— Фёдор Тихонович.

— Иду, Сергей Николаич.

— До третьего траверса, не дальше. Там в нише посидишь, пока я не