Медведев. Книга 7. Заговор - Гоблин MeXXanik

— Дети не книги, — говорила она потом отцу. — Их нельзя просто заполнить знаниями.

И, несмотря на всю свою рациональность, отец не спорил.

Она проверяла, как проходят занятия, иногда сама садилась рядом, наблюдая за уроком, и учителя в такие моменты старались говорить чётче, объяснять понятнее, будто экзамен сдавали не мы, а они. И, пожалуй, так оно и было. Потому что для неё мы были не обязанностью. Мы были смыслом.

Когда мама заболела, мир вокруг нас словно начал тускнеть, будто кто-то незаметно гасил в нём свет, оставляя лишь бледное, почти бесцветное отражение прежней жизни. Это произошло не сразу, не одним резким ударом, а постепенно, день за днём, так что поначалу казалось — всё ещё можно вернуть, всё ещё можно дождаться, когда она выйдет из своей комнаты и снова наполнит дом привычным теплом.

Но этого не случилось.

Смех, который раньше звучал легко и свободно, исчез так же бесследно, как исчезает звук в глубине густого леса. По вечерам окна по-прежнему горели, но их свет уже не был живым — он стал холодным, служебным, как в местах, где люди существуют, но не живут. Вместо её звонкого голоса в доме звучали приглушённые разговоры лекарей, которые говорили вполголоса, словно боялись спугнуть то, что ещё оставалось хрупким и неустойчивым. По коридорам шуршали чужие шаги, осторожные, почти бесшумные, и от этого дом казался ещё более пустым.

Мы с Мариной быстро поняли, что беспокоить маму не стоит. Никто не объяснял нам этого прямо. Просто однажды стало ясно: туда, за закрытую дверь, лучше не заходить без необходимости. И даже говорить громче обычного не следует.

Марина приняла это первой. И почти сразу решила, что на этом ничего не закончится.

— Теперь я буду читать тебе сказки, — заявила она однажды вечером.

Сказала это так, будто брала на себя что-то важное и окончательное. Я кивнул. И делал вид, что у неё получается не хуже, чем у мамы.

Она читала старательно, иногда сбивалась, иногда путала слова, иногда теряла нить повествования, но упрямо продолжала, не позволяя себе остановиться. И я слушал, не перебивая, не поправляя, потому что понимал — это нужно не только мне. Это нужно нам обоим.

Сам же я пробирался к матери поздно ночью, когда в доме становилось особенно тихо. Когда даже шаги слуг звучали глухо и редко, а коридоры казались длиннее, чем днём. Я открывал дверь её спальни осторожно, почти неслышно, и подходил ближе, боясь разбудить её, но ещё больше я боялся увидеть пустую застеленную кроватью.

Я садился рядом и начинал рассказывать обо всём. О том, как прошёл день, что сказал учитель, как Марина спорила со мной из-за пустяка, как за столом уронили стакан и вода разлилась по скатерти. Я говорил тихо, спокойно, будто просто делился новостями, как она делала раньше. Потом наклонялся ближе и шептал ей на ухо:

— Спи спокойно.

Она не открывала глаз. Но на губах её появлялась слабая, едва заметная улыбка. Словно она слышала. Словно понимала. И этого было достаточно.

Отец в это время изменился. Он стал суровее и мрачнее. Даже больше, чем прежде.

Он почти не бывал дома. А если и появлялся, то ненадолго — проходил по коридорам быстрым шагом, не задерживаясь, не останавливаясь, будто дом стал для него местом, от которого он хотел держаться подальше. Но при этом он не наказывал нас, не срывался и не повышал голос. Не отыгрывался на нас за то, с чем сам не мог справиться. Он просто ушёл в работу с головой.

Так глубоко, что, казалось, всё остальное перестало для него существовать.

Он решал дела, встречался с людьми, отдавал распоряжения, держал под контролем всё, что можно было держать под контролем. Кроме самого важного. Иногда он смотрел на нас. Словно вспоминал, что мы здесь есть.

Но в этих взглядах не было той поддержки, которая была нам нужна. Не потому, что он не хотел. Скорее потому, что не знал, как её дать.

И потому в нашем доме стало тихо не только из-за болезни матери. А из-за того, что каждый из нас остался наедине со своей тишиной.

В один из дней отец, как всегда собранный и отстранённый, позвал нас в холл и коротко сообщил, что нам лучше провести время в саду. Он объяснил это тем, что в дом приезжает новый лекарь, и мы будем только мешать, если станем путаться под ногами. Сказано это было спокойно, без раздражения, но с той интонацией, которая не оставляет места для споров.

Я кивнул. И всё же, выходя из дома, невольно бросил взгляд на подъездную дорожку. Там уже стояла машина. Необычная, чужая для нашего привычного окружения. На её дверце я заметил символ жрецов — строгий, чёткий, слишком хорошо узнаваемый, чтобы можно было ошибиться. На мгновение мне стало не по себе, но я не сказал об этом ни слова. Спорить с отцом в тот момент казалось не просто бессмысленным, а неправильным.

Марина шла рядом, но уже тогда я чувствовал, как она напряжена. Едва мы оказались в саду, она остановилась, обернулась к дому и тихо произнесла:

— Мне это не нравится.

Я посмотрел на неё.

— Всё будет в порядке, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Нет… что-то не так, — прошептала она и сделала шаг в сторону дома, будто собиралась вернуться.

Мне пришлось остановить её. Я взял её за плечи, осторожно, но достаточно крепко, чтобы она не вырвалась.

— Марина, — произнёс я мягче, — это просто лекарь.

Она посмотрела на меня, и в её глазах было то самое чувство, которому трудно найти объяснение, но невозможно не заметить.

— Я боюсь, — призналась она.

Я сжал её плечи чуть сильнее и сказал:

— Не нужно. Это всё пустое. Ты сама знаешь, как это бывает. Просто тревога.

Я говорил это ей. И в то же время себе самому. Потому что в глубине души уже понимал, что страх её не безоснователен, но признавать это означало лишиться последней опоры.

Мы остались в саду. Сидели в беседке, слушали ветер, который тихо шелестел листвой, и делали вид, что всё по-прежнему. Я пытался отвлечь её разговором, вспоминал какие-то мелочи, рассказывал о пустяках, которые ещё вчера казались важными, но слова звучали глухо, будто не находили отклика.

Время тянулось медленно. Слишком медленно. А потом дверь дома открылась. Я услышал шаги. Резкие,