Хорошая сталь - Закари Барнс

чесалось, и из-за этого зуда кошмар с выворачивающимися кишками крепко засел в моем сознании. Шли дни, и зуд становился все сильнее. Другие инструменты шептались об этом, но так долго ржавчина была для меня лишь отдаленной угрозой. Я никогда не знал ее гложущей гнили, но тогда я встретил ее и с ужасающей окончательностью понял, что она здесь, чтобы остаться. Все мой путь окончен, теперь мое время медленно умирать. В этом не было чести и доблести. Жалкий конец мой и фермера.

Но все изменилось — война пришла за нами... Или мы пошли на нее. Не какая-то борьба с сорняками на поле, в которую мы играли в детстве, а настоящая война. О людях, рубящих людей, о стали, кусающей сталь и искрящейся от гнева и боли. Незнакомец не был трусом, как он иногда бормотал себе под нос по ночам. Я снова почувствовал вкус крови, крови нескольких человек, и притупился о броню — чувство похуже, чем проскальзывание по любому полевому камню, — но эти моменты превратились в размытое пятно ненависти, крови и насилия.

Это было незадолго до того, как Рукоятка сломалась. Когда булава разнесла ее вдребезги, она завыла громче, чем когда-либо прежде, а затем замолчала. Вот тогда-то мы и упали, я и труп Рукоятки, моей верной спутницы. В залитую кровью грязь, зарытую с краю. Мое покрытое ржавыми оспинами лицо погрузилось в месиво земли. Сапог раздавил нас, загнал еще глубже вниз. Там, погребенный в грязи, ужас наверху стал приглушенным и казался нереальным.

Мое рождение, боль разоблачения, кузницы нахлынули на меня, а затем восхитительное воспоминание о вкусе земли на моем клинке. Но грязь была горькой и холодной.

— Жаль, что мы не можем остаться здесь навсегда, — пробормотал я Рукоятке. — Я бы хотел, чтобы мы могли умереть здесь. Вдвоем.

Ответа не последовало. Постепенно сердитые шаги стихли, кровь высохла под поцелуем солнца, и пожиратели падали наелись плоти, оставив кости белеть и погружаться в грязь.

И незнакомец больше не вернулся.

Каждое мгновение вдали от его мрачного, алчущего присутствия оставляло пустоту в какой-то части меня. Он должен был ответить за то, что сделал с фермером.

За то, что он заставил меня сделать.

Вместо этого он исчез. Просто канул в небытие. Проходили месяцы, возможно, годы. Я не мог сказать, не в темноте и грязи. Моим единственным мерилом времени была медленная боль от ржавчины, пожирающей мой затылок, плечо, пятку, заползающей в глазницу и царапающей мое тело. Тело моей прекрасной Рукоятки сгнило от грызущих червей и корней, но я мог только радоваться ее расставанию, потому что знал, что она наконец-то избежал этого ада и обрела покой.

Возможно, так было лучше.

Итак, я лежу наедине со своими мыслями и терплю своеобразную пытку быть съеденным понемногу. Царапаются. Сапоги? Давление надо мной. Когда земля двигалась, корни трав дрожали на ветру. Солнечный луч коснулся моего тела. Затем мягкое прикосновение руки, потирающей ржавчину в сверкающей броне. Я с хлюпаньем вынырнул на восхитительный солнечный свет. Большим пальцем кто-то смахнул снопы коррозии. И я покину это место. Трепет охватил меня, когда я подпрыгивал в седельной сумке.

Больше никакой крови. Больше нет, я не могу попробовать это снова.

Меня поместили в жидкость. Не кровь, а масло. Успокаивающий трепет. Проволочная щетина царапала мой бок, массировала ржавчину, которая отпадала, как струпья перхоти. Мое беспокойство тоже исчезло. Затем в воду и на верстак. Я поморщился от укуса точильного камня. Это была давно забытая, но желанная жесткость, желанная боль. Любая боль была бы лучше, чем чахнуть в темной могиле из земли и травы. Но самой странной вещью на сегодняшний день была свежая Рукоятка, помещенная в мои объятия. Молодое, новое существо, все еще сильное и крепкое. И хотя я хранил память о своей старой Рукоятке, эта показалась мне до боли знакомой и где-то даже лучше. Мы прижались к друг другу, как родные. Мы тронулись в путь, благоухая запахом масла, дерева и грязи. Новая Рукоятка задрожала, съежилась.

— Успокойся, подруга, — пробормотал я Рукоятке, когда мое недавно заточенное лезвие со свистом рассекло воздух и с восхитительным хрустом вонзилось в знакомое тепло человеческой плоти. — Нас ждут великие дела.