Сын помещика 10 - Никита Васильевич Семин

— Разве это плохо? — удивился я его поведению.

— Нет-нет, Роман Сергеевич, к добру то, вот только… — снова тяжко вздохнул он, — без мужиков лишь страшненькие на лицо остались. И тех — две всего. По иным деревням если пройтись, то может и найдем кого, а вот прямо сейчас… — развел он руками. — А ежели кого из иных просить, так ведь раскол в зарождающуюся семью внесем. Вот и думы меня тяжкие гложут.

Вот теперь мне все стало ясно. И барину угодить Еремей хочет, и с крестьянами не ссориться. Должность-то у него выборная. Если чего супротив выбравшего его люда сделает, в следующий раз иного старостой поставят.

— Ты мне тех вдовушек покажи, — вздохнул я, — а там и думать будем.

Не зря я сюда пришел. Буду лучше на будущее такие вот моменты понимать. Очень это полезно, когда коллективом руководишь — знать, чем люди «дышат», да какие у них проблемы с твоим распоряжением возникают.

Еремей кликнул своего внука и приказал ему позвать Агафью и Олесю.

— Агафью не надо, — тут же замотал я головой, вспоминая ту самую бабу, которая стала первым «манекеном» у наших массажисток для отработки навыков.

Вот уж кто точно — страшная, как баба Яга. Ее и мужики сторонятся, а подкладывать эту бабу под кузена — точно навеки испортить с ним отношения.

Олеся пришла минут через десять. Худая, вид изможденный, грудь под сарафаном не видно, может и плоская, как доска, а может и есть она, не больше «двоечки». На лицо тоже не красавица, но это больше от тяжелой жизни. Взгляд усталый, под глазами бляшки — не высыпается, выражение лица печально-смиренное. Если ее немного откормить, дать выспаться, да хотя бы чуть-чуть косметики навести, то вполне симпатичная будет. Не красавица, но и не страшилище какое.

— Звали, барин? — тихим голосом спросила она.

Блин, даже неудобно перед этой женщиной. Ее и так жизнь побила, а я еще собираюсь ее в койку Антону отправлять. За меня ответил Еремей, увидев, что я молчу.

— Тебе честь великую оказать хотят — ночь с приезжим офицером провести. Понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — покорно и со смирением кивнула та.

Даже безжизненно как-то. Нет уж, в таком состоянии я ее точно к кузену не отправлю!

— Оставь нас, — сказал я Еремею.

Раз иных женщин нет, а Антон уже предвкушает хорошую ночку, надо исправлять настрой Олеси.

— Присядь и расскажи о себе, — сказал я женщине, когда Еремей вышел.

Впервые на ее лице проступила новая эмоция. На смену обреченности и усталости вышло удивление.

— Что рассказывать-то, барин?

— А все расскажи. Откуда ты, детство твое как прошло, за кем замужем была, чем сейчас живешь. По порядку, мы никуда не спешим.

Пусть не сразу, но постепенно женщина разговорилась. В первые минуты вела себя замкнуто и не понимала, что я от нее хочу, но наводящими вопросами и спокойным тоном я добился того, чтобы она расслабилась и все же поведала о своей жизни.

Сама Олеся была не из Винокурово, а другой нашей деревни. Вышла замуж без любви. Понравилась она нашему кузнецу, но сама за него не хотела — в другого была влюблена. Так тот кузнец пошел к моему отцу насчет свадьбы сговариваться. Кузнец у папы был на хорошем счету, и отказывать в его просьбе он не стал. Вот так женщина получила первый удар от жизни.

В новой деревне ей тоже пришлось не сладко. Кузнец был видным женихом и потому местные девицы начали ее потихоньку травить. То молчаливый бойкот устроят, то по мелкому нагадят — толкнут по дороге от речки, когда она с ведром воды идет, и та вся разольется, то мышь дохлую через забор перекинут. Дошло до того, что начали об Олесе слухи распускать — мол, гулящая она. И парней знакомых подговорили, чтобы те подтвердили такие небылицы. Тут уж кузнец не выдержал, поверил в россказни и хотел Олесю по деревне голой провести, да плетью за неверность оходить. Повезло женщине, что священник, который тогда до отца Феофана при церкви был, за нее заступился. Потребовал тех, кто с женщиной постель делил, выйти на всеобщее обозрение да поклясться, что клевету они не наводят. Естественно, что таких не нашлось — перед людьми и богом нагло врать всем в лицо.

Вот только ревность у кузнеца эти сплетницы поселили и тот из ласкового мужа в тирана превратился. К чарке стал прикладываться, да бить по вечерам.

— Я же в итоге грешна, — горько со слезами на глазах говорила Олеся. — Не выдержала однажды, грибы ему приготовила. Да один добавила, который есть нельзя. Понос от него сильный, животом потом всю ночь, а кто и поболее мается. Так он меня тогда побил, что решила — пускай помается животом, можь хоть дурь его вся и выйдет. А он… — тут она и вовсе рыдать стала.

Пришлось подождать, пока успокоится.

— Отец Силантий мне тот грех отпустил, — тихо, почти шепча, продолжила она спустя пять минут. — И десятский наш не стал отписывать, что я специально примучила мужа. Но с той поры за мной слава черной вдовы по деревне ходит. И детишек наших задирают тем.

— Много их у тебя?

— Трое, — прошептала Олеся.

— А родные что? Помогают?

— Старших отец мой забрал, как те подросли. А мужнины родственники от нас отказалися. Сейчас меня почти не трогают, но и помощи нет. Сама все хозяйство веду. На отшибе живем, где кузня стоит. Новый кузнец себе в стороне избу справил, а нас выгонять не стали. Бают, мол, проклятый наш дом стал.

Да уж, незавидная судьба у нее.

— Сколько твоему младшему?

— Седьмой год разменял.

— А тебе самой?

— Три десятка позади и еще две зимы сверху, — вздохнула она.

А по виду и не скажешь. Лет сорок бы я ей дал. Но сейчас не об этом. Я ведь не просто так от нее историю жизни требовал. Мне надо было понять, чем заинтересовать ее можно, чтобы у нее радостный блеск в глазах появился и сменил ту безнадежную тоску, что сейчас имеется. И она сама с радостью к Антону побежала в койку, еще и прихорашивалась перед этим, а не воспринимала, как очередной удар судьбы.