Выйди за моего мужа замуж - Майарана Мистеру

— Дэйна, подожди. Что с тобой? Ты как будто привидение увидела.

Я молча выдернула руку, и она отпустила, удивленная. Тонкие брови сошлись на переносице. Ровно та гримаска, которую я знала наизусть. Сейчас она проследует за мной, начнет уговаривать вернуться, и я опять буду кивать, потому что Алифанта всегда умела убедить, всегда находила слова, звучавшие как самая ласковая правда на свете.

Знаю я твою правду, подруга.

Я отвернулась и сделала первый шаг в сторону колонн.

И в эту секунду где-то у дверей церемониймейстер резко ударил посохом в пол.

— Его сиятельство граф Араэдан Сайс!

Зал затих ровно на полтакта, и этого хватило, чтобы я застыла на месте, как будто меня прибили к паркету.

Я не оглядывалась.

Мне даже оборачиваться не понадобилось, чтобы понять, кто сейчас стоит на верхней ступеньке широкой лестницы. Жар прокатился от шеи к ключицам, скользнул вниз, под ребра, и метка на левой стороне шеи, скрытая под тяжелыми длинными волосами, проснулась так, будто ее ткнули раскаленной иглой.

Я медленно повернула голову.

Он спускался по ступеням. Я успела выхватить взглядом лишь высокую фигуру в темном, тяжелые черные волосы, собранные в низкий хвост, и золотой блеск глаз. Они нашли меня сразу, поверх голов, дамских вееров и завитых причесок, как будто в зале никого больше и не было.

В прошлый раз я тоже стояла именно здесь.

В прошлый раз я зажала ладонью шею, ощутив этот ожог, совершенно не понимая, что происходит. Думала, кто-то меня сглазил. Думала, на меня пролили что-то ядовитое за вырез. В свои восемнадцать лет я не знала, что такое истинность, только читала о ней в потрепанной бабушкиной книжке, где говорилось, что метка проявляется лишь у драконов, а драконов в столице давно не водится.

Сейчас я знала.

Знала, что он чувствует то же самое. Что метка зовет его не хуже маячка, и он будет искать ее источник, пока не найдет.

И в прошлый раз он почти меня нашел.

— Дэйна, ты белая как полотно, — снова раздался голос Алифанты, теперь у самого уха. — Сядь, я попрошу воды.

— Я еду домой.

— Что? — она моргнула. — Сейчас? Но мы только приехали, и баронесса же наверняка обидится…

— Алифанта, мне дурно. — Я повернулась к ней, схватила за обе руки и сжала. Видимо, в моем лице было что-то такое, от чего она запнулась на полуслове. — Передай хозяйке, что я уехала. Скажи — корсет, скажи что угодно. Я больше не могу здесь находиться.

Ее голубые глаза заметались.

— Я поеду с тобой.

— Нет.

Слово выскочило слишком резко.

Я заставила себя смягчить голос, чуть приподняв уголки губ. Вспомнила, как делала это с ней сотни раз раньше, сидя за чаем в нашей с Клэйдом гостиной и выслушивая ее советы о том, как мне быть терпеливее с ним.

— Останься. Будет неловко, если мы обе сбежим с приема баронессы. Ты же знаешь, как она потом перемоет кости. Прикрой меня, ладно?

На ее лице на миг возникло облегчение, но она тут же притушила его беспокойством. Раньше я бы его не заметила. Но сейчас я цеплялась за каждое движение ее ресниц, и за этот короткий проблеск почти поблагодарила ее.

— Хорошо, — кивнула она. — Я скажу баронессе. Завтра в академии мы все обсудим.

Я отступила.

Краем глаза уловила движение в центре зала. Высокая фигура продвигалась сквозь толпу. Хоть я и смотрела вниз, на свои собственные туфли, я ощущала это приближение всей спиной. Гости расступались перед ним, дамы оборачивались; кто-то протянул руку для приветствия, он ответил коротким кивком и пошел дальше. А метка под волосами горела все яростнее.

Он шел в мою сторону.

Я нырнула в ближайший проход между колоннами, обогнула трио девиц, весело щебечущих у пальмы в кадке, и прибавила шагу.

— Леди Мортим! — окликнул меня кто-то из стариков, кажется, советник Лоутер.

Я только мотнула головой и ускорила шаг.

Двери на балкон стояли открытыми, в зал тянуло прохладой и сырым запахом сада. Я выскочила наружу, на мгновение зажмурилась от темноты после яркого света и устремилась дальше, мимо двух перешептывающихся в углу пар, через каменные ступени, вниз.

Гравий захрустел под тонкими подошвами.

Платье цеплялось за подстриженный самшит. Я подобрала юбку выше, чем позволяли приличия, почти подоткнула за пояс, и побежала по дорожке к подъезду, огибая главную лестницу боковым ходом.

Кареты выстроились вдоль ограды длинной чередой.

Наша была пятой или шестой. Я узнала ее по гербу Мортимов на дверце и по знакомому кашлю кучера Сорена. Увидев меня одну, в саду, в смятом платье, он чуть не уронил трубку.

— Леди? Что случилось?

— Домой, — выдохнула я. — Сейчас же, Сорен.

Он засуетился, опустил подножку, и я почти запрыгнула в темное нутро кареты, плюхнувшись на сиденье так, что скрипнула обивка. Дверца захлопнулась. Я отодвинула край шторки на палец, прижалась лицом к стеклу.

На верхней площадке парадной лестницы стоял он.

Высокий, неподвижный, в темном камзоле, который казался совсем черным на фоне освещенных окон. Он смотрел в сад. Лица я не разглядела, уловила лишь эту напряженность, эту охотничью позу. И глаза.

Они горели золотом в темноте, как у крупного зверя у костра.

Я отдернула шторку и стукнула ладонью по передней стенке.

— Гони!

Карета дернулась. Колеса захрустели по подъездному камню. Я откинулась на спинку и прижала ладони к лицу. Под пальцами щеки оказались ледяными, а сами ладони почему-то горели.

Сердце колотилось гдето под горлом.

Десять лет.

Десять лет назад я точно так же сидела в этой карете после этого же приема и трясла головой, не понимая, что со мной творится. Я тогда так перепугалась, что не выходила из дома целый месяц. «Болеет», — говорил отец гостям; «бледная», — шептались служанки. На самом деле я запиралась в мастерской, листала запрещенные книги, плакала и подбирала формулу за формулой, пока не нашла подходящий ритуал, чтобы загасить эту жгущую штуку на шее.

Я закрыла глаза.

Мне восемнадцать. Мне снова восемнадцать. Я знаю это, потому что на мне платье из бледно-зеленого шелка, которое отец подарил на совершеннолетие (а через полгода я отдам его в благотворительный сбор для бедных учениц академии). Знаю, потому что на моем пальце нет обручального кольца. И потому что баронесса Жендаль стояла в зале живая, источая сладкий аромат духов, которые перестанут возить в столицу после ее