Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

— Гимнастёрку берегите, — сказал вслед. — Другой нету.

Ехали полем — жёлтым, низким, стерня по колено, земля мягкая от вчерашнего дождя. Копыта чавкали. Воронов держался на полкорпуса сзади, молчал — правильно, когда командир не заговорил, молчи. Слева тянулся телефонный провод на кольях — от штаба к дивизии, от дивизии к полкам. Корнилов считал колья: ровные, вбиты крепко, связисты работали на совесть. Одно хорошо — связь налажена. Пока.

Через версту поле кончилось. Дорога пошла между подлеском — берёзы тонкие, голые, с последними листьями, жёлтыми и рыжими, и солнце сквозь них пятнами на землю, и было тепло, по-настоящему тепло, как в бабье лето, которое задержалось, хотя не должно было. Где-то впереди стучали: чинили мост или латали дорогу. Навстречу — подвода, пустая, возница дремал, лошадь шла сама. Из обоза, значит — сдал груз, едет порожняком. Нормально. Война работает: снаряды подвозят, раненых увозят, хлеб — через раз, но подвозят.

Дальше — тише. Подлесок кончился. Поле за ним — другое: изрытое, бурое, с воронками, заросшими рыжей травой. Старые — с лета, с Брусиловского. Запах изменился: палая листва осталась позади, здесь пахло глиной и железом. Лошадь пошла неохотнее. Корнилов тронул коленями — давай.

Ход сообщения — от дороги к первой линии — начинался за разбитым сараем. Спешились. Воронов привязал лошадей, одёрнул шинель, проверил фуражку — привычка, которая на фронте выдавала штабного. Корнилов не стал говорить. Научится. Или не научится.

В траншее пахло сортиром и чьей-то кашей — горелой, подгоревшей до дна, — и Корнилов дышал ртом, пока не привык. Стенки обшиты досками, кое-где плетнём, а кое-где ничем — глина проступала жирная, рыжая, с прожилками мела. Под ногами хлюпало: вода стояла по щиколотку, бурая, тухлая. Осень, Волынь, деваться некуда. С этим жили, как с вшами: не любя, но смирившись.

У поворота — офицер в шинели, погоны капитанские, лицо худое, небритое, красные глаза. Увидел Корнилова — подтянулся, козырнул.

— Командир батальона капитан Ильин, ваше превосходительство. Полковник Дроздов просил передать — будет к полудню, задержался во втором батальоне.

— Хорошо. Покажете позиции?

Ильин повёл — коротко, по делу. Первая линия: стенки, мешки, настил, бруствер. Здесь пулемётное — два «Максима», расчёт на месте. Здесь слабый участок, стенка подмыта, латали трижды. Волынская глина, ваше превосходительство. Здесь наблюдательный: бинокль, телефон, связь с батареей.

Корнилов слушал и смотрел — не на то, что показывали, а на другое. Как солдаты поднимаются при виде погон: молодой — рывком, каска съехала, пальцы на винтовке белые; пожилой — спокойно, без суеты, фуражка на затылке. Один месяц на фронте, другой — два года.

— Фельдфебель вашего первого батальона где?

— Громов? — Ильин кивнул за поворот. — Там. Третья рота, правый фланг.

Громов вырос из-за поворота — невысокий, плотный, лицо кирпичное, обветренное, усы подкованы книзу. Шинель затёртая до белизны на локтях, сапоги чищены, ремень подтянут. Корнилов читал таких с одного взгляда: кадровый, довоенный, хребет роты.

— Фельдфебель Громов, ваше превосходительство. Третья рота, первый батальон.

— Как настроение в роте?

Громов посмотрел на него — оценивающе, прямо, без подобострастия, — большим пальцем подцепил ремень и чуть качнулся на каблуках. Так смотрят на лошадь перед покупкой.

— Нормальное, ваше превосходительство. Вши сытые, солдаты голодные, всё по уставу.

Корнилов не улыбнулся. Но запомнил.

— Потери?

— Четверо за неделю. Двое — артиллерия, Старков и Малинин. Один — снайпер, Кухтин. Тело на ничейной, не вытащили, немец простреливает. Одного — свои, по дурости. В дозоре ночью, приняли за немца.

— Фамилия?

— Фомичёв. Мальчишка, ваше превосходительство. Месяц на фронте. Я его на кухню отправлял — не пошёл. Воевать, говорит, пришёл. Повоевал.

Корнилов кивнул. Не сказал «жаль» — не говорил. Запомнил: Фомичёв, месяц, свои.

— Покажите позиции.

Шли вдоль первой линии. Громов — на полшага впереди, и рассказывал не как подчинённый начальству, а как хозяин гостю. Здесь — пулемётное гнездо, расчёт толковый, второй номер Сергеенко — пулемёт знает лучше, чем жену. Здесь — слабое место, стенка подмытая, третий раз латают, а она опять. Здесь — наблюдательный, телефонист хороший, не засыпает, разве что на рассвете, но Громов ставит ему рядом котелок с кипятком, и телефонист от горячего вздрагивает и просыпается.

Корнилов слушал и замечал — не то, что Громов показывал, а другое. Как солдаты смотрят на фельдфебеля: без страха, без ненависти, с чем-то, чему он не нашёл слова.

Далеко, за спиной, ухнуло — глухо, тяжело. Потом ещё раз. И ещё. Австрийцы — по второй линии, наугад, без пристрелки. Как и докладывали. Солдаты на дне траншеи даже не подняли голов: научились отличать «к нам» от «не к нам» на слух, в первую неделю. Четвёртый снаряд лёг ближе — земля дрогнула, песок зашуршал по козырьку фуражки. Корнилов не пригнулся. Привычка, которая однажды его убьёт.

Воронов — за спиной — пригнулся. Корнилов видел краем глаза. Промолчал.

У пулемётного Корнилов остановился, посмотрел через бруствер. Ничейная — бурая, изрытая, с останками проволочных заграждений. На расщеплённом стволе сидела ворона — чёрная, крупная, блестящая.

— Жирная, — сказал Громов за спиной. — Месяц назад была тощая.

Помолчал.

— Не на каше откормилась.

У поворота — солдат на корточках, чистил винтовку: неторопливо, тщательно, как чистят не по приказу. Худой, чернявый, тонкие пальцы. На запястье — деревянные чётки, потемневшие от пота. При виде Корнилова встал, кивнул — коротко, без суеты.

— Рашидов, — сказал Громов. — Стрелок. Лучший в роте.

Корнилов посмотрел на Рашидова и сказал — по-тюркски, негромко, два слова. Рашидов поднял глаза — быстро, коротко — и ответил. Тоже по-тюркски. Тоже два слова. Уголок рта дрогнул.

— Казань? — спросил Корнилов.

— Казань, — подтвердил Громов. — Добровольцем пришёл. Мусульманин, намаз читает аккуратно, но в строю — чище кадрового. Стреляет так, что мне обидно.

Шли дальше. Мимо мешков, мимо пулемётного, мимо солдата, который спал стоя, привалившись к стенке, фуражка на носу. Обстрел кончился — вяло, без системы. Как каждый день.

Молчали. Громов шёл, Корнилов — рядом, и молчание было рабочее, как бывает между людьми, которые не знакомы, но уже поняли что-то друг о друге.

— Вы верующий, фельдфебель?

Громов не ответил сразу. Шли. Чавканье сапог по настилу, далёкий кашель, капель из-под козырька. Потом Громов сказал — тише, чтобы солдаты не слышали:

— Я, ваше превосходительство, видел, как люди от