Академист - Илья Городчиков

Рунные дуги ворот вспыхнули одна за другой, бронзовые створки сомкнулись, а вокруг меня поднялась прозрачная клетка. Толпа обернулась. Кто-то прошептал мою фамилию. Кто-то вспомнил дуэль, кто-то дирижабль, кто-то газетные сплетни про странный синий свет. Я стоял в центре прозрачного цилиндра и чувствовал, как давление сжимает грудь.

Инстинктивно я попытался разжать воздухом пространство в стороны, попытаться хоть как-то добавить себе пространства, но получалось откровенно плохо. Руны вспыхнули ярче, по поверхности побежали искры, один из проверяющих резко отступил.

— Не пользоваться даром! — рявкнул один из наставников у ворот.

Своевременный, чтоб их, совет. Я сжал ладони в кулаки, стараясь погасить отклик. Клетка задрожала, под ногами появились новые руны, и отчего-то ясно стало, что если система посчитает меня угрозой, то разговор длинным не выйдет.

— Остановите контур, — произнёс спокойный голос.

Толпа расступилась, и к воротам подошёл высокий худощавый мужчина с серебристыми волосами, аккуратной бородкой и ироничным взглядом. Я узнал его почти сразу по фотографии, которую передали мне за неделю до момента поступления.

Профессор Арсений Валерьевич Лебедев. Человек, которого прежний Михаил видел в ресторане рядом с отцом перед взрывом. Мой назначенный куратор. Главная причина, почему я за лето так и не смог спокойно думать об Академии. Я бы и не вспомнил его лица, если бы не эта фотография, но сейчас был почти уверен в том, что именно он был тогда за столом.

Он подошёл к клетке, достал плоский жетон из тёмного металла и приложил к рунной линии.

— Разрешение куратора. Допуск особого наблюдения. Снятие первичной блокировки.

Клетка погасла. Давление исчезло так резко, что я едва не качнулся. Пластина ещё несколько секунд светилась красным, серебристым и тем странным синим, затем всё ушло в камень.

Лебедев посмотрел на меня.

— Господин Читалов, прошу вас больше не дышать магией у ворот. Они у нас нервные.

Я заставил себя ответить спокойно:

— В следующий раз постараюсь дышать по расписанию.

— Прекрасное намерение. Академия ценит расписания. Даже когда сама их нарушает. — Он повернулся к привратнику. — Формальности завершены. Я провожу господина Читалова.

— Слушаюсь, профессор.

Внутри Академия оказалась живой. Она не была мёртвым величием камня и рун. Она шумела, спорила, шипела, гремела, переговаривалась голосами студентов, преподавателей, механизмов и вещей, которые в нормальном мире не должны были иметь собственного мнения.

Мы прошли через длинную галерею, где портреты прежних ректоров не просто висели, а обсуждали происходящее. Один седой старик в мантии возмущался, что современные первокурсники ходят слишком быстро и думают слишком медленно. Другой спорил со студенткой о формуле водяного щита. Третий, заметив Лебедева, демонстративно отвернулся.

— Он вас не любит? — спросил я.

— Он не любил меня ещё при жизни, — ответил профессор. — Смерть нисколько не улучшила его характер. А влиять на слепки личности мы так и не научились. Скорее всего, к счастью.

Лестница впереди изменила направление, едва мы подошли. Нижний пролёт ушёл вправо, верхний поднялся выше, образовав новый проход. Студенты даже не обратили внимания и пошли дальше, словно каждый день передвигаться по изменчивой архитектуре было делом обычным.

Со двора донёсся тяжёлый удар заклинания о барьер, затем чей-то восторженный крик и голос наставника:

— Я сказал пробить щит, а не попытаться снести восточный корпус!

Мимо нас протащили поломанного тренировочного голема. Он был ростом с человека, собран из латуни, дерева и камня, у него не хватало правой руки, но говорить это не мешало.

— Неправильная стойка! — скрипел он металлическим голосом. — Совершенно неправильная! Я требую реванша! Я был собран для обучения, а не для унижения второкурсниками с плохой осанкой!

— Заткнись, Семён, — устало сказал маготехник, тянувший его за ремень.

— У меня есть педагогическое достоинство!

— У тебя нет головы.

— Это не оправдание!

Я невольно улыбнулся.

— Впечатляет.

— Первые три дня, — сказал Лебедев. — Потом начинает раздражать.

Трое старшекурсников стояли у окна, делая вид, что обсуждают расписание. Слишком расслабленные плечи, слишком точное расположение, слишком равнодушные взгляды. Когда мы поравнялись, один лениво поднял пальцы, и мне в лицо выпорхнул огненный мотылёк.

Маленький, красивый, почти безвредный. Если не считать того, что он летел прямо к глазам. Одновременно второй старшекурсник едва заметно сдвинул воздух у моих ног, создавая подножку. Третий улыбнулся и произнёс:

— Господин Читалов, правда ли, что теперь в Академию принимают не по экзаменам, а по высочайшей милости?

Лебедев не вмешался. Лишь отступил на шаг в сторону. Наверняка он счёл это за первый экзамен, ведь нужно было хоть как-то проверить меня.

Можно было пожаловаться, но это глупо и слишком просто. Я же сделал лёгкий пас рукой, вырывая воздух из пламени мотылька, полностью лишая того кислорода, отчего пламя потеряло форму и насекомое рассыпалось прахом. Подножку же удалось отвести обратно в сторону, возвращая её в сторону ботинок старшекурсника.

— Не знаю. Меня принимали по императорскому приказу. Экзамены, кажется, будут каждый день.

Его улыбка стала тоньше.

— Острый язык не заменяет школы.

— Надеюсь, Академия исправит хотя бы что-нибудь одно.

Пальцы у него чуть дрогнули, но тут вмешался Лебедев.

— Господа, проверка новичков допустима на полигоне, в рамках правил и при наличии хотя бы крупицы вкуса. Коридор под портретом третьего ректора для этого не подходит. Во-первых, он ябеда. Во-вторых, я тоже.

Портрет над нами возмущённо кашлянул.

— Я не ябеда, профессор Лебедев! Я блюду традиции!

— Именно это я и сказал, Евлампий Саввич. — Лебедев повернулся к старшекурсникам: — По взысканию каждому. Подробности получите в канцелярии. И передайте друзьям: господина Читалова можно проверять только там, где Академия потом не будет оплачивать ремонт витражей, который обязательно вычтут из кошельков ваших семейств.

Старшекурсники поклонились, но глаза их обещали продолжение. Зато несколько проходивших студентов смотрели уже иначе: кто-то с интересом, кто-то с уважением, кто-то с желанием проверить меня позже. Я заработал новых врагов раньше, чем увидел свою комнату. Держусь в кондициях.

Зал распределения находился под большим куполом, расписанным гербами факультетов.

Боевой факультет — меч и пламя на красном поле. Маготехнический — шестерня вокруг кристалла. Лекарский — чаша с серебряной ветвью. Надзорный — глаз в руническом круге. Промышленно-артефакторный — молот, молния и три стихийные линии. Отдельно висел старый герб кафедры наследственной проводимости дара: переплетённые ветви, внутри которых горели цветные огни.

Мне этот герб сразу не понравился. В зале стояли новые студенты. Одни волновались, другие делали вид, что скучают, третьи уже сбивались в родовые группы. У стены находились профессора и наставники. Над центральной платформой висели магические таблицы, где появлялись