Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

– Во-во, и разбойники точно так же. Сам как думаешь, где их зимовье?

– Известно где, там где добрые люди не ходят. На болоте или еще в каком месте.

– А есть у вас болота?

– А как же, за Гнилой падью; только там трясина, туда никто не ходит.

– И зимой трясина?

Федька озадаченно покрутил головой и повел отряд к Гнилой пади. Скоро им попался след, ведущий прямо в то место, где, по Федькиным словам, была самая трясина. Корнилий приказал спешиться и надеть на ноги снегоступы. После чего ратники, оставив лошадей коноводам, пошли по следам. Шли довольно долго, стараясь держаться друг за другом и без нужды не разговаривая. Наконец, вышли на поляну, окруженную со всех сторон уродливыми и кривыми, какие бывают только на болотах, деревьями. На поляне стояло изрядное зимовье, с курившимся над крышей дымом, окруженное невысоким частоколом. Некоторые колья были украшены черепами животных, а над воротами висели и человеческие. Увидев этот ужас, Федька начал креститься, но остальные его товарищи во главе с сотником и ухом не повели.

Быстро окружив зловещее жилище, татары и казаки приготовились к штурму. После чего сотник, критически оглядев переодетого ради охоты в свое Федьку, велел ему подать голос, вроде как тот заблудился.

– Эй, есть тут кто-нибудь? – попробовал крикнуть немного струхнувший парень, но предательский голос сбился, и получилось почти плачуще.

Корнилий, услышав Федькин голос, довольно закивал головой и знаком велел продолжать.

– Помогите, люди добрые, – продолжал звать боярский сын, заходя за страшную ограду, – не оставьте христианскую душу на погибель.

– Кого это черт принес? – раздался скрипучий голос, и из дверей зимовья показался неопределенного возраста мужик, заросший седой бородой, с самострелом в руках.

– Пожалейте, Христа ради, добрые люди, заплутал я в лесу, не дайте пропасть, – продолжал причитать Федор жалостным голосом.

Мужик, настороженно глядя на непрошеного гостя, направил на него самострел и спросил:

– Ты откуда такой взялся?

– Житель местный, – продолжал причитать Федька, – заплутал, явите божескую милость, не дайте пропасть!

– Что-то я тебя не припомню… телятевский холоп?

– Нет, я из Панино…

Неизвестно сколько бы еще мужик допрашивал Федора, но за его спиной как призрак появился Ахмет и упер ему в жилистую шею лезвие ножа.

– Тихо… – зашептал ему на ухо улыбающийся татарин, – бачка, положи самострел, только шибко не ложи – тихо ложи.

Отложивший самострел мужик во все глаза смотрел на окруживших дом ратных, не смея лишний раз вздохнуть.

– Есть еще кто в доме? – тихо спросил Корнилий и, увидев, что тот осторожно мотает головой, стараясь не порезаться при этом, велел все кругом осмотреть.

– Вот что, раб божий, – обратился к мужику сотник, – изба тут чересчур большая на одного, да и котел ты немалый варишь. Стало быть, ты не один и ждешь своих. Следов тут на полтора десятка конных, а на боярских детей вы, уж не обессудь, не похожи. Так что вы – тати, и если ты хочешь до Разбойного приказа дожить, то рассказывай мне все, будто на исповеди.

– Все одно казните, – буркнул в ответ мужик.

– Помереть тоже по-всякому можно, – не стал его разубеждать Михальский, – так что не томи. Облегчи душу, а там, может, и поживешь еще.

– Спрашивай, – вздохнул тать.

– Сколько вас?

– Сам же сказывал, что десяток и еще половина.

– Вооружены как?

– Кто как, у кого сабля, а у кого и ослоп.

– Брони есть?

– У восьмерых кольчуги, да тягиляи, прочие же в чем есть.

– Луки, огненный бой?

– Луков нет, самострелов вроде моего – пара, а огненный бой есть, как не быть. Только к нему зелья[305] нет. Так что лежит без дела в сундуке.

– Сундук покажешь?

В здоровом окованном железными полосами сундуке со сломанным замком и вправду лежали три пищали и пара турецкой работы пистолей, а также неизвестно откуда взявшаяся древняя гаковница[306].

– Как говорит государь, нам на бедность все в кассу, – хмыкнул, осмотрев трофеи, Корнилий. – Так: этого связать, и сидеть тихо. Скоро пожалуют те, кому он кашу варил.

Ждать пришлось недолго. Едва успели доварить кашу в котле, как притаившиеся вокруг зимовья в засаде ратники подали знак, и сотник велел всем молчать. Тати не сторожились и, подъехав гурьбою, стали спешиваться, привязывать коней к коновязи и снимать с них вьюки.

– Сыч! – закричал один из разбойников, одетый богаче других и не участвующий в общей суете. – Где ты, черт старый?

Связанный старик вздрогнул и замотал было головою, но Корнилий показал ему кинжал – и тот затих.

– Кашу сварил ли, упырь седой? – продолжал изгаляться разбойник. – А то я тебя самого съем, только кости останутся.

– Что ты кричишь, Косач? – одернул его другой тать. – Разве не слышишь, какой дух от каши? Верно сварил, а его самого есть – только зубы об мослы поломаешь.

– А если сварил, так отчего не выходит?

– Так боится, что его Косач съест! – дурашливым голосом прокричал под всеобщий смех один из привязывавших коней и решительным шагом направился к двери.

Но едва он успел войти, как раздался свист – и разбойников окружили схоронившиеся вокруг ратники. А внезапно появившийся в дверном проеме Михальский одним ударом сбил татя с ног и направил на оставшихся пистолет:

– Сдавайтесь!

Услышавшие это разбойники попробовали схватиться за оружие, но не тут-то было. Со всех сторон их окружали вооруженные люди, а юркий словно бес Ахметка, незнамо как оказавшийся среди них, повыбивал камчою ножи или сабли у немногих успевших взяться за оружие. Один из татей схватился за самострел, но поймав Федькину стрелу, упал и, немного поскребя ногами снег, затих.

Остальных татей быстро разоружили и, связав им руки за спиной, приступили к дознанию. Допрашивали разбойников порознь, чтобы каждый не слышал, что говорят его сообщники. Первым разговорили того, которого называли Косачом. Лишившийся нарядного зипуна тать попробовал было запираться, но Корнилий только мигнул своим татарам – и те подвесили его голыми пятками над костерком. После чего Косач враз признался и в татьбе, и в душегубстве, и в иных винах. Прочие разбойники слишком не запирались, и вскоре Михальскому и записывавшему показания Федьке стало известно, что разбойничает эта шайка давно, но окрестные села грабить стережется, а выходит для татьбы на большую дорогу. Правят они разбой не одни, а с некоторыми крестьянами из окрестных деревень, а в сбыте награбленного им помогает некий помещик, лица коего они, впрочем, никогда не видели. Хранят награбленное в ухоронках, которые тут же и показали. Слишком ценного, однако, среди награбленного не оказалось. В основном разное тряпье и