Фантастика 2026-49 - Ирина Николаевна Пименова

Но не двигался еще некоторое время, будто забывшись, погруженный в тяжелые мысли. Алекса, притихнув, сидела рядом, слушала и почти не слышала тихое дыхание пойманного в ловушку Ферди. Ей хотелось обнять его, как она обнимала, утешая, заболевшего Люка или простуженную Дэйзи; как обнимала перепуганную Джесмин, когда та однажды вместе с мальчишками спрыгнула из окна второго этажа школы и разорвала школьное платье. Эта дуреха плакала, боясь получить взбучку за испорченную одежду, а Алекса плакала от ужаса, что платье разорвано о верх низкого газонного заборчика под окнами, о который могла пораниться или вообще убиться смелая, но глупая девчонка…

Когда в конце коридора он отпустил ее руку, Алекса сказала:

— Я скажу.

— …Спасибо.

Тихие удаляющиеся шаги. Минуты в темноте — и, наконец, появился свет. Алекса вышла из коридора Ферди во второй коридор, чувствуя, как зачастил пульс. М-да… Если даже ей сказать мадам Тиарнак такое тяжело, как сейчас выясняется, то каково Ферди? С каждым шагом к женщине, которая вырастила послушного, задавленного ее личными желаниями и амбициями сына-марионетку, собственная решимость высказаться давалась с большим напряжением.

Поэтому, едва мать Тиарнаков появилась в маленькой гостиной, где, как обычно, дожидалась Алексу для чаепития, а в дальнем углу девушка увидела Карея, решимость почти улетучилась. Вспомнив, как это сделал Ферди, Алекса вдохнула и выговорила:

— Ферди просил передать. Лично вам. Потому что боится, что не сможет сказать это сам. Он не хочет учиться дальше. Он хочет окончить магический корпус и уехать жить к родственникам в провинцию. Все.

Женщина остолбенело уставилась на Алексу. Девушка виновато опустила глаза (и почему она себя чувствовала виноватой?!) и, вполголоса буркнув: «До свидания!», почти бегом направилась к двери.

И только промчавшись мимо удивленного Карея, только оказавшись вне поля зрения мадам Тиарнак, Алекса остановилась, чувствуя, как колотится сердце. Как после длительной пробежки. Когда рядом очутился Карей, она уже достаточно пришла в себя, чтобы задаться вопросами: «Почему мне так тяжело было всего лишь передать просьбу Ферди его собственной матери? Я ведь думала — это так легко! Почему? Потому что мадам Тиарнак могущественна и богата? А я в сравнении с нею всего лишь мелкая сошка? Нет… Если у меня такая уникальная способность, я уже в чем-то ровня этой женщине! Но почему?! Почему так сложно сказать вслух то, что, я знаю, ей не понравится? Что в ней такого, что говорить такие вещи, глядя ей в лицо, тяжело?»

— Что случилось? — вполголоса спросил Карей, закрывая за собой дверь в гостиную. — Ты так бежала, будто мать тебе сказала какую-то гадость.

— Нет. Боюсь, что гадость ей сказала я.

Алекса машинально взяла его под руку и чуть не сама повела его к выходу. Бегом… Бегом отсюда.

— Не поделишься? Гадостью?

Девушка помялась, но коротко проговорила слова Ферди. Они уже выходили на крыльцо, так что негромкий присвист Карея: «Ого!» — заставил ее лишь нехотя усмехнуться. А когда он сажал ее в машину, Алекса решилась спросить:

— Почему я, посторонний человек, так струсила, всего лишь передавая слова Ферди? Прости, Карей… Я знаю, что она ваша мать, но… — Девушка беспомощно пожала плечами. — Я не понимаю!

— Подспудный страх перед ядовитой змеей, — ответил Карей так сразу, словно давно обдумывал испуганное изумление девушки. — Забудь. Не думай об этом. Передала — и передала. Не зацикливайся.

— Хорошо. Только… Когда вернешься, скажи Ферди, что я выполнила его просьбу. Для него это важно.

— А то сам не знаю, — буркнул Карей.

Странные интонации заставили Алексу взглянуть на него, но Карей уже закрыл дверцу и обошел машину, чтобы сесть рядом. Прислонившись к спинке сиденья, он некоторое время смотрел в ветровое стекло, а потом положил руки на руль.

…У калитки парень спросил:

— Ты очень торопишься домой?

— Нет, не очень, — настороженно сказала Алекса.

Он, наверное, хочет поговорить о старшем брате? Но Карей сказал другое, несколько неожиданное:

— Алекса, если время терпит, посидим в твоей беседке?

Девушка хотела ответить, что беседка не ее, но сообразила — только затянет ситуацию. А если Карей хочет ей что-то сказать? Но когда спустились вниз, в овраг, в беседке Карей как сел на скамью, так и замолчал — намертво, по впечатлению Алексы. Посидев немного в неловком молчании (Карей, кстати, явно неловкости не ощущал), Алекса нерешительно спросила:

— Ты говорил с Региной?

— Нет.

— Но…

— Алекса, мне их разговоры неинтересны. Это их жизнь, их отношения.

— А что тебе интересно? Твой баскетбол?

— В данный момент, — сухо сказал он, — мне интересно посидеть рядом с тобой.

Она озадаченно посмотрела на него, а затем чуть слышно фыркнула.

— Что?

— Знала бы, принесла бы сюда термос с горячим кофе и мамины пирожки.

— Ты можешь быть серьезной? Хоть иногда!

— Хм… Вообще-то я на полном серьезе. Но если хочешь, могу помолчать.

Он сердито посопел. Кажется, и молчание ему не понравилось. Но Алекса заупрямилась: если ему что-то нужно, пусть выскажет словами, а не сопением. Кстати, не простыл бы… Наверное в расчете на машину, он вышел из дома в слишком легкой для позднего вечера курточке. Не-эт, все-таки не зря она подумала о термосе… И снова улыбнулась. А вот интересно… Алекса прикусила губу. Интересно, каким бы мужем был Карей? Он бы, наверное, не захотел питаться дома. Домашняя еда ведь простая, а он привык… Нет. Ее кексы ему, кажется, понравились. А уж мамины пирожки — точно.

Хорошо, что о нем можно думать легко, не рассчитывая на будущее. Вот закончит она с Ферди… Перестанет ходить — нет, приезжать… Нет, перестанет Карей… Нет, не так. Карея рядом больше не будет. Улыбка медленно исчезала… Карея рядом не будет. Говорят, когда сомневаешься в необходимости присутствия рядом с тобой какого-то человека, надо представить, что его никогда больше не будет в твоей жизни. И все встанет на свои места.

…Ему-то хорошо. Если Ферди добьется своего и сбежит к родственникам, родители будут надеяться на второго сына… Господи, о чем она думает…

— О чем ты думаешь?

Маленький фонтанчик еле слышно журчал перед ними, и Алекса раздумывала и в самом деле всерьез: а что будет, если сказать это вслух?

— Только не подумай, что я смеюсь.

— Постараюсь.

— В этом году ты заканчиваешь учиться. Найдешь работу. Втянешься в нее. Когда-нибудь задумаешься о семье. (Вроде он ничего не жевал. Откуда впечатление, что он поперхнулся?) Ага… Не забудь, что я говорю серьезно. Вот представь — ты женился. Что для тебя будет важней? Дом или работа?

— Не знаю. Тебе не кажется, что этот вопрос слишком несвоевременный?

— Значит, работа. Впрочем, для женщин вопрос стоит всегда…

— Давай помолчим.

Алекса промычала согласно и