"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

в бок, волосы спутались у неё на ладони. Кира медленно погладила сына по голове, взгляд всё время держала на окне — за стеклом скакали тени, отблески факелов то и дело вырывались из темноты.

В коридоре послышались шаги — уверенные, тяжёлые, медленные. Они не спешили, не метались, напротив — двигались размеренно, с особой властью, будто шли не первый раз и знали: за ними последнее слово.

Кира напряглась, ладонь её легла на спину сына, словно прикрывая его собой.

— Мама, кто это? — прошептал Братислав, едва слышно, не смея повернуть головы.

Кира подняла ладонь, не давая ему сказать больше, сама мягко встала и подошла к двери. Прижалась ухом к щели, задержала дыхание.

— …княгиню… скажи… пусть ждёт…

— …не сейчас… князь в ярости…

— …Рогнеда связана…

Она выдохнула через нос, прикрыла глаза, на секунду остановилась. Мысль будто проносилась по кругу: «Значит, жива. Значит, ночь только начинается».

Шаги снова растворились в коридоре, голоса удалялись, оставляя за собой только вязкую, настороженную тишину.

Кира вернулась к сыну, села рядом, рукой поправила одеяло.

— Ложись. К стене спиной. Я здесь.

Он, повинуясь, улёгся, свернулся калачиком.

— Мама, а ты боишься?

Она присела на край лавки, взяла его за руку, посмотрела прямо, не моргая.

— Да. Сейчас да, — сказала спокойно. — Но это нам помогает.

— Как помогает?

— Страх делает тебя тише, — она почти улыбнулась уголками губ. — А тихие живут дольше, Братислав.

Он ещё какое-то время смотрел на неё — широко, по-детски — пока наконец не задремал, уткнувшись лбом в стену. Дыхание у него стало ровным, плечи расслабились, ладонь по-прежнему сжимала край одеяла.

Кира осталась на месте, не двигаясь, будто боялась, что малейшее движение разбудит всё, что скрывалось сейчас в темноте. Спина была прямая, руки сцеплены на коленях, пальцы от напряжения побелели. В глазах стояла тревога, взгляд не отрывался от двери, словно та могла распахнуться в любой миг.

Крики снизу не утихали — доносились обрывки ругани, чей‑то плач, глухие удары, шорохи. Потом вдруг, как гром, хлопнула створка, кто-то споткнулся и врезался в косяк, раздался злой, рваный голос — за ним короткий, судорожный всхлип. Все эти звуки будто стекались по брёвнам вверх, насыщая комнату чужой тревогой.

Терем жил другой, непонятной жизнью, похожей на рану — свежую, до крови вскрытую, не перевязанную. Всё пространство казалось натянутым, тяжёлым, каждый вздох отзывался в груди.

Кира сидела так же, прямо, ни на миг не ослабляя внимания. Она знала — ночь ещё не кончилась, всё только начинается. И когда рассвет заглянет сюда, никто уже не сможет вернуться в то, что было до этой ночи.

Кира стояла в дверях своей светлицы, будто в узкой щели между двумя мирами: позади, в полутёмной комнате — спящий Братислав, лицо его ещё хранит детское спокойствие; впереди — разорванный, вздыбленный терем, где ночь вспенилась на всех, словно на врагов. Коридор был тускло освещён, от стены к стене бегали пляшущие тени, факелы дрожали в железных держателях, разбрасывая полосы света по неровным полам. Запах дыма, сырости и чего-то обгорелого мешал дышать.

Слуги метались, как пугливый скот, натыкались друг на друга, кто‑то всхлипывал, кто‑то выл, кто‑то просто стоял, прижав руки к лицу, и ничего не видел вокруг. Их голоса сливались в глухой рев, полны испуга и отчаяния. Между этими фигурами Кира была почти невидима, растворялась в тени, тонула в общем сумраке — никто не смотрел на неё, и это казалось спасением.

В какой-то момент по коридору, почти касаясь плеча Киры, протащили связанную Рогнеду. Она не сопротивлялась, только запрокинула голову, волосы спутались, тянулись по полу, в них залипла грязь и солома. Лицо у Рогнеды было бледное, рот разбит, кровь стекала по подбородку, но взгляд упрямый, мимо всех. Те, кто держал её, сами боялись дотронуться — руки дрожали, глаза бегали по сторонам.

Сразу за ней, сбивчиво, почти бегом, мчался Изяслав — босиком, в одной мятой рубахе, глаза распухли от слёз, нос блестел. Он что-то выкрикивал, цеплялся за воздух, но к нему никто не поворачивался, только кто-то из стражи оттолкнул его локтем, и мальчик едва не упал.

Кира вжалась спиной в косяк, выдохнула, не замеченная, и на секунду закрыла глаза — «Вот оно, теперь уже нельзя отступить. Всё пошло».

— Пустите! — кричал он так, что голос срывался. — Пустите, не трогайте её! Мама! Ма-а-ма!

Его оттолкнули резко — ладонью по плечу, и Изяслав, поскользнувшись на глине, рухнул на колени прямо у самых дверей главной горницы. Тень от факела скользнула по его спине, и на миг показалось, что он исчезает в этой тени, как в воде.

Кира застывала у порога, пальцы вцепились в косяк так, что заныло в суставах. Она смотрела, не отрываясь, — весь коридор будто растворился, осталась только дверь, за которой решалось чужое и её будущее.

Изяслав поднялся — грязный, растерянный, с забившимся дыханием — и метнулся внутрь, прямо туда, где в громе голосов и глухом гуле шагов кипела жизнь дружины. Толпа дружинников заслонила ему дорогу, но мальчик, почти не видя никого, проскользнул между двух плеч, и никто не остановил.

Кира осторожно вышла из тени за ним, держась у самой стены. Не ближе, чем позволено, не ближе, чем безопасно. Каждый её шаг был выверен: лишнее движение — и на тебя обернутся сразу, выдернут из толпы, обвинят в том, чего не делала. Слишком внимательно слушать — уже вина.

В центре горницы стоял Владимир — босой, рубаха распахнута, по плечу свежая, ещё блестящая от крови рана. Капли стекали по коже, чертились красные дорожки на груди. Лицо его — перекошено, губы сжаты в тонкую линию, взгляд остекленевший, тяжёлый. В глазах была не просто злость — что-то темнее, глубже, как морок, который вырастает ночью.

Перед ним, на коленях, связанная за спиной, — Рогнеда. Её держали двое, сжимали крепко, будто боялись, что вырвется даже так. Волосы растрёпаны, подбородок в крови, губы дрожат, но глаза смотрят прямо — упрямо и с вызовом.

Изяслав бросился вперёд, к отцу, вцепился в него обеими руками, закричал, слова сливались в крик. Владимир даже не посмотрел на сына — стоял, тяжело дышал, взгляд не отводил от Рогнеды.

— Папа, папа, не надо, — давился он слезами. — Пожалуйста, не надо. Она… это не она, её заставили… или… пожалуйста…

Владимир долго не смотрел на сына — стоял в центре,