"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

тёплую, отполированную временем спинку. Не потому что не могла держаться на ногах — силы были, но если отпустить, придётся сделать шаг. А к нему подходить — будто к пламени нагнуться: притягивает, но обжигает.

Владимир ворвался внутрь резко, будто его подогнали снаружи ветром или злостью. Дверь хрипло скрипнула, хлопнула о косяк так, что по стенам прокатился звон, пол покосился под его сапогом. В воздухе сразу поползли запахи — едкий дым от очага, острый пар конского пота, липкая сладость свежего мёда, и ещё что-то, тяжёлое, будто железо, будто гвозди, только не кровь, а напоминание о ней.

Он даже не снял верхнюю одежду, не стряхнул с плеч дорожную пыль, а сразу — с порога, голосом, не терпящим ни заминки, ни ответа.

— Где ты была? Я спросил — где ты, мать её, была?!

Кира не успела даже вдохнуть.

— Я… здесь. Я была здесь. С Брати…

— Со своим! — он перекосился. — Конечно! Со своим! Там, где тепло! А я… я со своими мерзавцами болгарскими возился! Горы трупов, грязь, холод, голод, всё на мне! А ты… ты тут сидишь!

— Я не могу быть в походе. — Она сказала это тихо. Но ровно.

— Не можешь! — он шагнул к ней. — Вот, да! Не можешь! Ты вообще ничего не можешь!

Он резко подошёл, шаги его будто отдавались по полу короткими ударами. Рука — твёрдая, жилистая — ухватила её за запястье. Сила сдавила так, что кожа тут же побелела под его пальцами, а сухожилия натянулись, как струны на сломанной скрипке. Костяшки его пальцев вонзались в её кожу, не больно, но неотвратимо — так, что показалось: если дернется, рука может остаться у него в ладони.

Тепло его ладони оказалось чужим, отдавало неволей. От напряжения её пальцы чуть дрогнули, будто протестуя, но Владимир только крепче сжал, заставляя её смотреть ему прямо в глаза.

— Отпусти, больно, — она сказала. Не повышая голоса.

— Больно? — он прижал сильнее. — Это тебе больно? Это?

Он дёрнул резко, будто хотел вытянуть её на свет, — и она не устояла. Бок больно ударился о неровную, чуть отсыревшую стену, отсыревшие доски дрогнули под её тяжестью.

Угол половицы, острый и забытый после последней починки, впился прямо под рёбра, будто железный палец. Сквозь зубы вырвался тихий, злой шип — не крик, а скорее сдавленный стон, больше похожий на сдержанную обиду, чем на слабость.

Рука её соскользнула со спинки лавки, пальцы расцепились, и теперь она опиралась уже на стену, холодную, шероховатую, с запахом старого дерева и дыма.

— Владимир… перестань.

— Я тебе не Владимир! — он ткнул пальцем в её лицо. — Ты меня даже князем не называешь! Ты… ты забыла своё место.

— Я не забыла.

— Забыла! Ты думаешь, раз тебя… раз я когда-то… — он запутался. Махнул рукой. — Короче! Ты ничего из себя не представляешь!

— Скажи мне прямо. Что именно ты хочешь?

— ЧТО? — он подался вперёд. — Хочу? Я тебе скажу, что хочу!

Владимир ударил внезапно, без замаха. Открытой ладонью — сухо, жёстко, так, что воздух словно лопнул. Звук вышел хлёсткий, короткий, будто кто-то резко ударил по мокрой ткани. Голова дёрнулась в сторону, в ушах на мгновение стало пусто.

Кира отшатнулась, не удержав равновесия, шагнула назад вслепую, наугад, зацепив пяткой край половицы. В груди всё сжалось, дыхание сбилось, будто его выбили вместе с ударом.

Она ещё не успела выпрямиться, не успела поднять голову — второй удар пришёлся почти сразу. Сильнее. Ладонь обожгла щёку, в глазах вспыхнуло белое, во рту появился металлический привкус.

Третий последовал почти без паузы, выше, опасно близко к глазу. Мир качнулся, стены поплыли, и только инстинкт заставил её выставить руку. Ладонь упёрлась в стену, шершавую, холодную, чтобы не упасть, чтобы удержаться, пока тело ещё слушалось.

— Ты никчёмная, — выдохнул он ей в лицо. Пахло мёдом и металлом. — Ты даже… да ты даже не женщина. Женщина может рожать. А ты? Ты? Что ты можешь?

Несколько секунд она стояла неподвижно, тяжело дыша, плечи едва двигаясь. В комнате повисла пауза — густой, вязкий воздух, где слышно было только собственное дыхание, скрип пола под ногой, слабое постукивание сердца.

Потом она медленно разогнулась. Каждое движение было осторожным, как будто тело заново собирали по косточкам, скрепляли сухожилия, проверяли каждый сустав. Голова поднялась, плечи расправились с усилием, руки дрожали, но держались. Она смотрела вперёд, глаза слегка сжаты, готовые к следующему удару или шагу, но пока только к тому, чтобы остаться на ногах.

— Я не женщина? — голос сорвался ровно на одну ноту. Но она сразу выровняла его. — Ты серьёзно это сейчас сказал?

— Сказал, да! — он ткнул её в плечо. — Потому что правда! Ты пустая! Ты никого мне не родила! Один раз — и всё! Сдохло твое… твое родовое что-то там… кровь, что ли… Не знаю! Тебя даже женщины назвать нельзя!

Кира провела пальцем по углу губ, пальцы тут же покрылись тёплой кровью. Она отставила руку, медленно сжав кулак, пальцы ещё дрожали, но не от страха.

И сказала тихо, ровно, почти беззвучно, но каждое слово прорезало воздух:

— Благодаря тому, что я тогда рожала твоего сына, я не могу рожать сейчас. Ты забыл?

Он открыл рот, хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в горле, в голове — будто мысль врезалась в череп и разлетелась о кости. Лицо его напряглось, глаза моргали слишком часто, как будто пытались найти выход для застрявшей мысли.

Она не ждала. Продолжила ровно, спокойно, будто этот паузный взгляд не мог остановить её слова. Голос был тихий, но каждый звук ложился тяжёлым кирпичом на пол комнаты, заставляя даже воздух дрожать.

— Если я не женщина…

Кира сделала шаг вперёд. Медленно, не спеша, но уверенно. Ступня за ступнёй, пол скрипнул под тяжестью её обуви, и пространство между ними сжалось.

Она подошла близко. Так близко, что запах его пота и мёда, железа и дыма, впился в ноздри, делая дыхание коротким. Тепло его тела ощущалось сквозь воздух, почти касалось её, будто сама стена исчезла, оставив только их двоих в этом тесном, тяжёлом помещении.

— …то ты не мужчина.

Он замер.

— Чего?

— Мужчина никогда не ударит слабого. Никогда. — Она смотрела прямо в глаза. — А ты бьёшь.