"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

На плечи идолу набросили толстую ткань, грубо вырезанные руки выставили вперёд. Голова из серебра сверкала, отражая свет солнца, холодно и отчуждённо. Красная борода, только что выкрашенная в кровь животного, медленно стекала на чёрную, сырую землю — тёмными каплями, будто сама земля тоже дышала этим жертвенным ритмом.

Жрец шагнул ближе, поднял обе руки к идолу. Ткань на его локтях задёрнулась, пальцы выгнулись, как когти. Его лицо потемнело, голос прозвучал хрипло, почти крикливо, когда он начал свой тяжёлый, многосложный призыв.

— Перун! Прими дар! Прими новую землю! Прими силу князя!

Толпа шумела — гулко, с натугой, будто сдерживала крик. В этом гуле слышался страх, непонимание, даже злость, перемешанная с отчаянием. Люди жались друг к другу плотнее, старались быть ближе к своим, прятали лица в воротах, кто-то закрывал уши ладонями, чтобы не слышать слов жреца. Дети тихо всхлипывали, мужчины молча сжимали челюсти, морщили лбы, переступали с ноги на ногу, будто надеясь спрятаться за чьей-то широкой спиной.

Владимир стоял чуть впереди, но его взгляд был не на идоле, не на жреце, не на тяжёлом серебре. Он смотрел поверх толпы, по лицам — тёмным, испуганным, настороженным. В глазах людей отражался огонь и движение, но главное — страх, выжженный до самой глубины.

Он искал не согласие, не веру. Он будто вымерял: кто первый отведёт глаза, кто выдержит, кто начнёт возражать или стерпит всё до конца. С каждой секундой его лицо становилось всё жёстче, в уголках губ затаилась усталость. «Они боятся», — это было видно в каждом взгляде, в каждом движении плеч, в том, как люди невольно пятятся, лишь бы не попасться на глаза князю.

Жрецы продолжали выкрикивать слова, но теперь их голоса почти терялись в общем гуле. Над толпой висела тягостная тишина, в которой слышался только один голос — внутренний, едва сдерживаемый страх каждого.

— Запомните, — сказал он громко. — Отныне Киев — город сильных богов. Кто против — против меня.

Старики, понурив головы, медленно кивали — кто-то со вздохом, кто-то упрямо, сжав губы. На их лицах отражалось что-то тяжёлое, неизбежное, взгляд был потускневший, уставший, будто все эти обряды тянулись для них уже слишком долго. В складках их плащей дрожала осенняя сырость, в руках — старые, натруженные пальцы судорожно теребили края поясов.

Молодые стояли ближе к краю, переглядывались — быстрыми, настороженными взглядами. В глазах у них — тревога, злость, у кого-то даже презрение, смешанное с робостью. Они не смели говорить вслух, но в каждом взгляде скользил немой вопрос: «Зачем? Почему так?» Один слегка стиснул плечо другого, будто ища поддержки.

Омеги держались вместе, тесно, плечом к плечу. Их лица бледнели, руки сжимали детские ладони, приглушённые всхлипы перебивались частыми вздохами. В глазах — только страх, только желание спрятать своих, заслонить от всего, что происходит впереди.

Кира стояла в тени, и губы её едва дрогнули. Она выдохнула, почти не слышно, — но слова всё равно вырвались, злые, тихие:

— Ты строишь не капище… ты строишь тюрьму.

Владимир, услышав, резко повернул голову. Его глаза поймали её взгляд — на миг острый, колючий, будто он пытался сразу прочитать все мысли, все обвинения, что прозвучали в этих простых словах. В чертах его проступила тревога, а затем что-то холодное, непреклонное. Он смотрел на неё долго, не отводя взгляда, и вокруг будто всё стало ещё тише.

— Что сказала?

— Ты не богов укрепляешь. Ты страх укрепляешь.

Он медленно подошёл ближе.

— Страх — это то, что держит людей, — сказал он. — Боги — длинные руки князя. И если бог не помогает… князь поможет сам.

Кира смотрела на рубленые дубы, на идола, на кровь.

— Ты думаешь, это решит поражение?

— Это решит память о нём, — ответил он.

Жрецы снова подняли хоры.

— Кровь! Кровь обновляет союз!

Владимир вскинул руку, жестом требуя тишины.

— Жрецов ко мне к вечеру. Решим, какие жертвы нужны.

Он развернулся к дружине.

— И поставьте стражу. Народ пусть не лезет сюда без моего слова.

Когда он прошёл мимо Киры, она тихо сказала:

— Ты сам боишься.

Он остановился на мгновение.

— Да, — произнёс он. — И потому меня будут бояться сильнее.

Он развернулся, ступил вниз по склону, не оглядываясь. Тяжёлые сапоги дробно ступали по мокрой траве, по грязи, по следам, которые остались от стволов. В воздухе за ним тянулся запах сырого дыма, смолы и сгоревших трав — всё смешалось, впиталось в землю, осело в складках одежды тех, кто стоял наверху. Каждый его шаг был чётким, уверенным — ни в одной ноте не слышалось сомнений или раскаяния.

Жрецы подняли голоса, перекрывая гул толпы, отчаянно и громко:

— Перун вернётся! Перун насытится кровью!

Эти выкрики разносились по холму, цеплялись за ветви, летели в серое небо, будто пытаясь убедить не столько богов, сколько самих себя. Кто-то из толпы перекрестился по привычке, кто-то прикрыл уши руками, один мальчик бросился в слёзы.

Кира осталась стоять, вцепившись пальцами в собственный рукав. Перед глазами — огромный свежесрубленный дуб, поваленный на бок, с обнажённой сердцевиной. Он лежал неровно, будто упал в последний раз, — как великан, сражённый одним ударом, с корнями, торчащими в небо. Из глубины ствола тянулся терпкий, тёплый запах жизни, только что вырванной из земли.

«С этого дня всё изменилось», — проносилось у неё в голове.

Теперь Владимир строит Русь по-новому: не на законах рода, не на страхе перед лесом, а на крови, на крике жрецов, на железе, на военном обряде. Всё, что можно было остановить словами, осталось в прошлом.

Теперь его уже не остановить — ни мольбой, ни выкриком. Только временем. Только той расплатой, которая приходит за каждым, кто решает судить и строить, не видя страха в глазах своих людей.

Горница стояла вся в сизом дыму — такой густой, что даже пламя в очаге казалось мутным пятном, будто пряталось за вуалью. Воздух был тяжёлый, влажный, насыщенный резким запахом жжёной смолы и старого, прогорклого жира, который въелся в стены и потолочные балки. Среди этого аромата чувствовалось что-то ещё — металлическое, тревожное, отдалённо похожее на кровь, или, может быть, на тот страх, что переполнял всех с утра.

Владимир сидел низко, почти в тени, на широкой лавке возле очага. Локти уткнулись в колени,