"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— не мог, не умел, не имел права признать. Но ночь тянулась всё длиннее, и этот страх вползал в стены, оседал в каждом шёпоте, в каждом взгляде, в каждом сне того, кто когда-то был хозяином своей судьбы.

Дым тянулся стеной — густой, вязкой, такой, что, казалось, его можно потрогать ладонью. Он не просто заполнял улицы — он просачивался в щели, забирался под крыши, вбирался в одежду и волосы, въедался в кожу. Запах жжёного жира, горячей крови, прокопчённой древесины смешивался с запахом влажной земли, старых костров, и где-то глубоко проступал металлический привкус — тяжёлый, как ржавчина на языке.

По городу, где петляли узкие улочки, дома теснились друг к другу, дым ложился чёрными разводами на крыши, обволакивал дворы, скользил вдоль стен терема. Солнце мутнело, будто его обрызгали серой водой. В окнах вспыхивали тусклые огоньки, исчезавшие в этой завесе. Над Капищем, прямо на холме, идол Перуна сиял своей серебряной головой: отражал свет, будто смеялся, показывая скользкую, холодную усмешку. Борода у него была ещё багровой, от свежей крови, и казалось, что этот лик смотрит прямо на людей внизу, глядя сквозь всю эту копоть и суету.

Варяги шли гурьбой — сильные, закопчённые, их лица раскраснелись от жара и усталости. Они волокли новые туши к кострам, в руках блестели ножи, топоры. По сырой земле тянулись борозды — следы крови, перетёртые пучки шерсти, обломки костей. Служители у костра подбрасывали поленья, чёрные искры поднимались вверх, исчезая в дыму, на секунду становясь похожими на рой насекомых. Возле идола суетились жрецы — их одежды из белых давно стали серыми, на лицах проступила копоть, губы трескались от жара.

Кира стояла у открытого окна, прижав плечо к скрипучей ставне, не отводила взгляда от происходящего. Воздух был горячий, сухой, с каждым вдохом жёг горло — в нём чувствовалась соль, терпкая и резкая, как будто река испарялась прямо здесь, оставляя горечь на языке. От долгого стояния по ногам ползла усталость, но уйти она не могла — не отпускала тревога, не давала повернуться спиной.

Под холмом, у подножья, медленно собирались люди. Их было всё больше: одни стояли с краю, другие сгрудились у костров, дети ютились за спинами взрослых. В воздухе не было привычной молитвы, не слышно было песен или обычных разговоров. То, что шло снизу, был ропот — тягучий, как летний гром на горизонте, низкий и тревожный. Мужчины переговаривались вполголоса, кто-то давился кашлем, кто-то, наоборот, смотрел в сторону, стараясь не встречаться взглядами ни с соседями, ни с самим капищем.

Ропот этот нарастал, будто волна готовилась обрушиться, и Кира слышала в нём не просьбы к богам, а что-то иное — усталость, страх, недовольство. Каждый новый голос добавлял глухую, тяжёлую ноту в этот хор. Казалось, что дым — это не только след жертвоприношения, но и признак чего-то другого, чего-то, что росло с каждым часом: недоверие, растущее в людских сердцах, злость, сдавливающая горло, и тревога, которая не уходит даже с ночной прохладой.

— Они опять тащат, — сказал кто-то внизу. Голос был молодым, срывающимся.

— Тащат, потому что князь велел, — ответил другой, старше. — Что ему? Ему боги шепчут. А нам дышать этим.

— Сказали, что мало крови. Мало! — третий кашлянул и плюнул. — Да пусть сами себя режут, раз мало.

— Тише говори, — прошипел первый. — Волхвы услышат — тебя и срежут.

Кира прикрыла ставню ладонью.

— Княгиня, — раздался тихий голос у двери. Молодая служанка, лицо серое от копоти, глаза красные. — Внизу говорят… ну… говорят, что боги сердятся из-за неверных в доме.

— Кто говорит?

— Да люди… да волхвы тоже. Я слышала утром. Они на площади говорили, что если князь очистит дом, дым рассеется.

— Очистит? — Кира прищурилась. — Как они это понимают?

Служанка опустила глаза.

— Ну… что некоторые не служат богам. Не ходят на капище. Что это тянет зло в дом.

— Имя говорили? — спросила Кира тихо.

Девушка сглотнула.

— Говорили… что чужие. Что пришлые. Что не рождённые под Перуном.

Кира тихо выдохнула, чувствуя, как в груди нарастает холод, не похожий на обычную тревогу — этот холод медленно поднимался к горлу, сжимал внутри, не давая вдохнуть глубоко. Она крепче прижалась к оконной раме, пальцы вцепились в грубое дерево, ногти впились в кору, как будто можно было так удержать себя на плаву.

В мыслях у неё вспыхнуло: «Они ищут виноватых. Им нужно кого-то указать. Они не остановятся, пока не найдут первого удобного, того, на кого можно обрушить всё, что копилось эти дни». Сердце в этот момент словно обледенело — слишком знакомо было это ощущение, когда толпа ищет цель.

Снизу донёсся новый всплеск криков — теперь громче, резче, чем раньше. Кто-то, не стесняясь, спорил прямо на виду у остальных. Голоса срывались: один кричал, другой перебивал, третий уже почти визжал, захлёбываясь словами и злобой. В их голосах звучал страх, напряжение, растущая ярость, смешанная с отчаянием.

— Он сказал, что завтра ещё будут! Ещё! Да куда уже? Куда?!

— Молчи, дурень! Хочешь, чтоб тебя к столбу привели?!

— Да пусть ведут! Я лучше к столбу, чем так дышать!

Кира снова подняла глаза, глядя вниз сквозь дрожащую, вязкую пелену дыма. Серо-чёрная масса стелилась по воздуху, медленно просачивалась в терем сквозь открытые ставни, оседала на стенах, цеплялась к одежде. Казалось, дым этот был не просто следом от костров — он становился живым, чужим существом, которое проникает в дом, вдыхает за всех, медленно затягивает тугую петлю вокруг каждого, кто оказался внутри. Воздух стал ещё суше, в горле скребло, на зубах ощущалась зола.

Снизу ропот усиливался, в нём слышался всё тот же страх, острые нотки злости, растущая нетерпимость. Лица у людей становились суровее, кто-то показывал на кого-то пальцем, кто-то уходил в сторону, стараясь раствориться в толпе. Но толпа уже начала жить по своим законам — она искала выход, искала жертву.

В этот момент дверь за спиной Киры распахнулась резким, почти агрессивным движением. Стук ударил о стену, древесная пыль осыпалась с косяка. На пороге стоял молодой дружинник: лицо перепачкано сажей, щеки вспыхнули от жары, волосы растрёпаны, пахли костром и гарью. Рубаха висела влажной тряпкой, на руках свежие порезы и тёмные пятна от крови — чужой или своей, не разобрать.

Он тяжело дышал, в груди шумело от бега, но говорил быстро, срывающимся