Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Тишина стала другой. Не пустой — наполненной его присутствием.

Она слышала его дыхание: тяжёлое, как после бега, с паузами, с хрипом в горле. Слышала, как он шмыгнул носом, неловко, по-детски, будто ему стыдно, но он не может остановиться. Слышала короткие, глухие всхлипы, которые он пытался проглотить.

И потом — слова. Почти шёпотом. С запинками, с растянутыми паузами, как будто каждое слово давалось через усилие, через стыд, через страх быть отвергнутым.

— Кира… я же люблю тебя… правда… ну… ты же знаешь…

Эти слова ударили не мягко и не утешающе — они ударили тупо, как по ране, которая ещё не закрылась. Кира резко выдохнула, и тряпка выпала из онемевших пальцев на пол. Она даже не попыталась поднять её. Просто закрыла лицо руками, ладони прижались к глазам, к носу, к разбитой коже. Внутри всё сжалось в одну короткую мысль, ровную и холодную, без истерики — как приговор:

«Если бы ты любил, ты бы меня не бил».

Она сидела, согнувшись, локти упёрлись в колени, пальцы дрожали у висков. Под ладонями было мокро — не только от крови и пота, но и от слёз, которые она ненавидела сейчас так же, как его голос.

За дверью он, кажется, сдвинулся ближе. Сначала — тихий шорох, потом тяжёлый, короткий вдох, и дерево снова чуть дрогнуло, будто он прижался к нему плечом или лбом. Она слышала, как он ищет воздух, как будто ему трудно дышать в этой ночи, как будто он надеется, что близость двери заменит близость человека.

Кира не отвечала.

Она только сидела в темноте, закрыв лицо руками, и чувствовала, как в ней окончательно ломается что-то последнее — не любовь даже, а возможность поверить словам, которые произносятся после удара.

— Я… я исправлюсь. Честно. Только… только не молчи так. Не уходи. Не закрывайся. Я ведь… я ведь без тебя как… как пёс слепой.

Он пьяно ударился плечом о стену, застонал.

— Скажи хоть слово… что угодно… хоть «отойди»… хоть «уйди»… хоть «не трогай»… я… я просто хочу знать, что ты там… что ты… со мной… хоть как-то…

Она глубоко вдохнула — медленно, через нос, осторожно, будто боялась, что резкое движение снова откроет кровь. Воздух царапнул горло, осел тяжестью в груди. Кира поднялась на ноги не сразу: сначала опёрлась ладонью о стену, потом выпрямилась, чувствуя, как тянет лицо, как пульсирует боль под кожей. Колени дрожали, но держали.

Она подошла ближе к двери — шаг за шагом, почти неслышно. Остановилась в полушаге. Не прикоснулась. Дерево было рядом, тёплое от чужого тела по ту сторону, но она не позволила себе этого жеста.

Голос вышел тихим, сорванным, будто его соскоблили с горла:

— Уходи.

Слово повисло в воздухе и тут же утонуло в тишине. Глухой, плотной, такой, в которой слышно собственное сердце. Она стояла, не дыша, прислушиваясь — не к шагам, а к тому, не рванётся ли дверь, не последует ли удар, крик, новая волна.

Он долго молчал.

Потом раздался короткий смешок — не смех, а жалкая, пустая тень его, с хрипотцой, с надломом.

— Ну… хоть сказала что-то…

Кира не ответила. Она смотрела в тёмную доску перед собой, будто там можно было найти опору.

Послышался глухой шорох — он поднимался с пола, опираясь ладонью о стену. Слышно было, как ткань скользнула по дереву, как он тяжело перевёл дыхание.

— Ладно… ладно… я уйду… — слова шли медленно, неровно, будто он собирал их по одному. — Но… но мы… мы поговорим потом. Ты… ты же знаешь… нельзя вот так… нельзя.

Он говорил это уже тише, больше себе, чем ей, словно убеждал, словно цеплялся за мысль, что ещё не всё потеряно, что можно вернуться и снова сделать вид, будто ничего не было.

Она молчала.

Не потому, что не знала, что сказать. А потому, что любое слово стало бы ниткой, за которую он уцепился бы снова.

Шаги начали удаляться — медленные, тяжёлые. Каждый шаг отдавался в коридоре глухо, как удар по пустоте. Он шёл неровно, будто пол под ногами плыл. Потом шаги стали тише. Потом — совсем исчезли.

Тишина вернулась — но уже другая. Не та, что ждёт удара. Та, что остаётся после.

Кира прижалась лбом к дверному косяку. Дерево было прохладным, шероховатым, реальным. Она дышала коротко, рвано, будто только сейчас позволила себе вдохнуть по-настоящему. Плечи подрагивали, спина ныла, лицо жгло.

«Он не остановится. Никогда. Я должна быть сильнее. Ради сына».

Мысль была ровной, без истерики, как приказ самой себе.

Она медленно сползла по стене и села на пол. Поджала ноги, закрыла лицо руками. В этот момент она позволила себе то, чего не позволяла давно: два тихих, едва слышных вдоха, похожих на рыдания — короткие, сдавленные, такие, которые никто не услышит и никто не сможет использовать против неё.

Глава 80. Война как привычка

Грязь тянулась за пятками цепко, будто сама деревня не хотела отпускать никого из тех, кто ступал здесь утром, а теперь пробирался мимо мёртвых костров и ещё не остывших углей. На каждом шаге липкая земля хлюпала, прилипала к обуви, забивалась между пальцами, тянула вниз, в промозглую, мрачную глубину, где прошлое дня и кровь смешивались с дождём.

Кира осторожно шла вдоль края лагеря, где под навесами в котлах кипели травы и шелушились пузырями настои для раненных. Горький, тяжёлый запах лекарственных корней не перебивал ни смрад дыма, ни металлический, жгучий дух сгоревших крыш. Дым полз по воздуху тёмными клубами, врезался в лицо, лез в горло, садился в глазах.

Она вытерла ладонь о край плаща — ткань была мокрой, грязной, шероховатой. Пальцы не переставали дрожать, несмотря на усилия: то ли от холода, то ли от того, что в ушах всё ещё стоял звук крика и треска рушащихся стен.

Мимо пронеслись двое — за плечи тянули дружинника, лицо у него было бледное, перекошенное от боли, глаза закатывались к небу. След его крови тянулся по глине длинной полосой, и сразу же впитывался, будто сама земля жадно пила всё, что ещё оставалось живым. Один из подручных ругался громко, сипло, почти отчаянно, но слова растворялись в общем шуме. Кира инстинктивно прижала плащ к груди, сделала шаг в сторону, чтобы не мешать, и почувствовала, как по спине ползёт липкий холод — не от воздуха, а от