Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Он поднял взгляд к дверному проёму. Туда, где темнота была гуще, чем в остальной горнице, где тени лежали неподвижно, словно кто-то специально сгустил их в одном месте. Он не мог её видеть — свет от очага туда не доходил, лучина давно погасла, а глаза его слезились и болели. Перед ним был просто тёмный провал.

Но он смотрел.

Долго. Не отводя глаз, не моргая, будто вглядывался сквозь ночь, сквозь собственную усталость. В этом взгляде не было ярости — она выгорела. Не было и власти. Осталось только ожидание, глухое и почти детское, как у человека, который не знает, что именно ждёт, но знает, что одному не выдержать.

Плечи его чуть приподнялись на вдохе, потом медленно опустились. Он шумно сглотнул, провёл языком по пересохшим губам. Пальцы на коленях разжались, снова сжались — беспокойно, неловко, будто искали, за что уцепиться. Он не звал. Не говорил ни слова. Даже не шевельнулся в сторону двери.

Просто смотрел.

Как смотрят туда, где раньше всегда кто-то был. Где могли появиться без стука. Где ждали — не как князя, не как хозяина, а просто человека. Глаза его оставались прикованными к темноте, и в этом неподвижном ожидании было больше слабости, чем во всех его криках за вечер.

Кира стояла за шаг от света, вжавшись в стену. Она видела только его профиль, резкий в полумраке, грязную полосу на щеке, блеск влаги на ресницах. Видела, как он ждёт — не осознавая этого до конца, не позволяя себе ни просьбы, ни жеста.

Она не вышла.

Даже дыхание задержала, чтобы не выдать себя. Тень не дрогнула, пол не скрипнул. Только внутри всё стянулось — от этого взгляда, направленного не в пустоту, а в надежду, которой не должно было быть.

— Я… я не злой, — сказал он неожиданно и тихо, как мальчишка. — Я… я просто… всё ломается… всё рушится… никто… никто же не понимает…

Он прижал пальцы к глазам — не как человек, который хочет вытереть слёзы, а как тот, кто пытается остановить что-то внутри, не дать этому выйти наружу. Ладони были грязные, липкие, пахли дымом и мёдом, и он будто сам чувствовал это, но уже не мог ничего исправить. Пальцы дрожали, сжимались, разжимались, давили на веки так сильно, что кожа вокруг глаз побелела.

И всё равно слёзы пошли.

Сначала по одной — горячие, тяжёлые. Потом чаще. Он заплакал уже открыто, без попытки сделать вид, что это просто усталость или дым разъел глаза. Плакал тихо, почти беззвучно, но в каждом всхлипе было столько веса, что казалось: горница чуть проседает под ним. Это был плач взрослого мужчины, который не умеет плакать — который всю жизнь привык держать лицо, держать голос, держать людей, держать себя. И потому плач его был не лёгким, не освобождающим, а тяжёлым, сдавленным, как будто он задыхался в собственной груди.

Он сгибался ещё ниже, плечи ходили медленно, неровно. Иногда он пытался задержать дыхание, чтобы не выдать звук, но это делало только хуже: всхлип срывался резче, будто он подавился воздухом. Он глухо стонал сквозь ладони — не словами, а коротким, рваным звуком, который даже не был похож на голос.

Кира стояла в дверном проёме, в той самой тьме, которая спасала её от обнаружения и одновременно делала её трусливой. Она цеплялась пальцами за косяк так, что суставы ныли. Дерево было холодное, шероховатое; под ногтями забилась старая пыль. Она держалась за этот косяк, как за единственное, что удерживает её на месте. Потому что всё внутри дёргалось вперёд — не жалостью даже, а каким-то тупым, невозможным импульсом: подойти, остановить, сказать хоть что-то.

Но она знала — нельзя.

Не сейчас. Не здесь. Не так.

Она стояла, не двигаясь, задерживая дыхание, чтобы не выдать себя даже этим. Глотала воздух маленькими порциями, почти беззвучно. Её собственное сердце било так громко, что казалось, Владимир услышит его и повернёт голову. Она смотрела на его согнутую спину, на руки, закрывшие лицо, и в этом зрелище было что-то страшнее его крика: потому что здесь не было власти, не было угрозы, не было пьянства — только человек, который остался один на один с тем, что натворил, и с тем, чего не может исправить.

Он шмыгнул носом — грубо, по-детски. Втянул воздух резко, как будто пытался вместе с ним втянуть обратно слёзы и слабость. Плечи на секунду замерли, потом снова дрогнули. Он провёл ладонью по лицу, размазывая по щеке грязь и влагу, и пальцы оставили ещё одну тёмную полосу, как отметину.

Тишина вокруг была плотная, вязкая. В очаге треснуло полено, и этот треск прозвучал почти как выстрел. Где-то под столом кто-то во сне перевернулся и пробормотал, но не проснулся.

Кира так и не шагнула вперёд.

Она стояла, удерживая себя силой рук, силой воли, силой того знания, которое давило сильнее жалости: одно слово может превратить этот плач в новую ярость. Один шаг может снова сделать его князем, а не сломанным человеком. И тогда он снова начнёт ломать других, чтобы не чувствовать, что сломался сам.

— Я… завтра… завтра я всё… исправлю. Всех… всех отблагодарю… слугу… этого… как его… — он замолчал. — Я не помню имени. Я даже… даже имени не помню…

Он снова тихо всхлипнул — коротко, будто споткнулся о собственное дыхание. Плечи дёрнулись и замерли. Ладони всё ещё закрывали лицо, но пальцы уже не давили так сильно — они просто лежали на коже, как крышка, которую он не решался снять. Влажные следы проступали между пальцами, скатывались по запястьям. Он дышал ртом, тяжело, с паузами, будто каждый вдох давался через усилие.

Минуты тянулись неровно. То казалось, что он успокаивается — дыхание выравнивается, плечи перестают ходить. То снова срывался этот слабый звук — тонкий, почти детский, которого никто не должен был слышать в тереме. И он сам это знал. Поэтому плакал так, будто прятался от собственного плача.

Кира стояла в дверном проёме, неподвижная. Пальцы её цеплялись за косяк, и в этой точке напряжения было всё: желание выйти и запрет выйти. Она слышала, как в горнице потрескивает полено, как где-то в углу капает с лавки пролитый мёд, как кто-то под столом сопит, не просыпаясь. Дом спал — а он не мог.

Владимир шмыгнул носом ещё раз, втянул воздух резко, пытаясь остановить дрожь в горле. Слышно было, как у него щёлкнуло