Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Он уже исчезал.

Контуры расплывались, лицо теряло очертания, красная линия на груди растворялась, будто её никогда не было. Там, где только что лежал Братислав, осталась лишь тёмная, влажная земля, истоптанная следами, пропитанная кровью, чужой и безымянной.

Кира застыла на коленях, наклонившись вперёд, руки повисли в пустоте. В груди что-то оборвалось окончательно — не болью, а тишиной, глухой, оглушающей.

И в этот момент пламя костров взвилось выше.

Огонь взметнулся, вытянулся в небо, искры посыпались вниз, будто кто-то встряхнул сам воздух. Жар стал невыносимым, дым сгустился, и тени вокруг задвигались, потянулись к центру.

Идол приблизился.

Не шагом — движением всей массы, всей тяжестью дерева и металла. Серебряная голова нависла прямо над ней, заслонив небо. Холодный блеск отражал пламя, землю, её сгорбленную фигуру на коленях. С маски медленно сорвалась капля крови и упала вниз.

Кира подняла голову.

Серебро смотрело прямо на неё.

— Выбор уже сделан, — сказал идол голосом Владимира. — Ты с нами, или против всех.

Сзади загремели шаги — тяжёлые, как в реальной светлице. Кира резко обернулась — и увидела, как дверь аудитории колледжа закрывается перед ней, будто мир отрезал путь обратно.

— Нет! — она бросилась к двери. — Нет, не закрывайте! Я должна обратно! Это не мой мир! Не мой! Пустите!

Дверь, которую она в отчаянии пыталась найти за спиной, исчезла, как и всё, что ещё напоминало о спасении. Осталась только сплошная чёрная стена — ни окон, ни прохода, ни даже светлой полосы, по которой можно было бы убежать. Эта тьма была густой, словно сажа в печи, и в ней невозможно было различить ни границ, ни глубины.

Внезапно из этой непроглядной стены, будто изнутри самой Киры, раздался голос — знакомый до озноба, хриплый, натруженный, с оттенком старости, как бывает у людей, слишком долго молчавших. Голос её матери, давно ушедшей, но всё равно живущей где-то глубоко в памяти.

— Ты всё равно не сможешь спасти всех, — услышала она. Слова звучали глухо, медленно, будто скреблись по самой сердцевине. — И себя тоже.

В этом голосе не было ни укора, ни жалости. Только усталость и правда, простая, как снег на земле или кровь на руках.

Кира стояла в этой черноте, чувствуя, как всё вокруг давит на плечи: дым, огонь, кровь, безмолвие лиц, чужая боль и эта последняя невозможность уйти. В груди медленно разрасталась пустота, куда затекал голос матери, впитывался, становился её собственной мыслью.

Тьма не отступала. Ни пламя, ни серебряная маска, ни прежний крик — ничего не могло пробить эту стену. Только голос звучал — будто далёкое эхо, шёпот, оставшийся навсегда.

— Доча… выбор сделан.

Кира зажала уши руками.

— Нет! Замолчите! Замолчите все! Я не хочу выбирать! Я не…

Пламя взметнулось последним, ослепительным всполохом — горячо, почти с треском, будто мир разом выгорел до пепла. Всё исчезло: костры, идол, кровь, чужие лица, даже густой дым — всё стёрлось в один миг, словно кто-то разорвал полотно, утащил картину прочь.

Кира резко проснулась, словно её выдернули из глубины воды. Тело само дёрнулось вперёд, чуть не соскользнув с жёсткой лавки. Она зацепилась пальцами за шероховатую доску, задержалась в полусогнутой позе, не сразу поняв, где находится. В ушах ещё звучал гул костров, в глазах стояла красная пелена, а сердце колотилось так громко, что казалось — его стук эхом отдаётся в стенах.

В светлице было темно и тихо. Только слабо тянуло сквозняком от окна, по полу пробегала тень, в углу скрипела мышь. Всё остальное исчезло, словно никогда не существовало, и осталась только она сама — в ночной рубахе, липкой от пота, волосы прилипли ко лбу, шея горела, руки дрожали мелкой судорогой.

Она села, уткнулась ладонями в лицо — кожа была холодная, влажная, пальцы не слушались, скользили по щекам, по векам, пытаясь стереть остатки сна. Плечи подрагивали, дыхание вырывалось короткими толчками, и даже это казалось слишком громким для такой тишины.

— Это сон, — выдохнула она, едва слышно, одними губами. — Это просто сон.

Слова распались на части, не помогли — только зазвенели где-то внутри, оставив после себя глухую тяжесть. Кира посмотрела на руки: пальцы дрожали так сильно, что пришлось сжать одну ладонь другой, унять дрожь, хоть как‑то вернуть себе покой.

Но спокойствия не наступило. Всё вокруг казалось нереальным, зыбким, будто сон всё ещё не закончился, и только по холодному полу, по липкой коже, по разбитому дыханию она понимала — это уже настоящая ночь.

И вдруг впервые за всё время пришло отчётливое, холодное понимание: этот сон был не о том, что осталось позади. Не о боли, которую можно забыть. Не о страхе, который можно отогнать.

Этот сон был о том, что ждёт впереди. О том, что ещё не случилось — и от чего не будет ни дверей, ни окон, ни даже серебряной маски, чтобы спрятаться. Только она сама — и дорога, усыпанная кровью, по которой придётся идти, даже если не захочет.

Глава 79. Лик Перуна

В горнице гудело, как в растревоженном улье. Остатки праздника жили в каждом углу: где-то ещё звенела ложка по костяной чаше, кто‑то с хриплым смехом хлопал ладонью по столу, крошки разлетались по лавкам, ползли на пол, где валялись недопитые роги и обглоданные кости. Воздух был тяжёлым — пахнул застарелым потом, жареным мясом, дымом от свечей, пролитым мёдом. Всё это смешивалось в вязкую, почти ощутимую на коже густоту, которую не развеял бы и свежий ветер.

Владимир шатался возле главной лавки, нависая над столом, будто не мог удержать равновесие. На лице — испарина, волосы слиплись на лбу, по вискам ползли красные пятна. Глаза были узкими, неестественно злыми, в них прыгали отражения свечей и что‑то беспокойное, как у зверя, пойманного в клетку. В руке он сжимал деревянный кубок, трещины на нём были тёмными, как старые шрамы. Кубок почти пуст, но с его края всё ещё стекали капли — скатывались по пальцам, оставляя липкие дорожки.

В этот раз шум не притих, когда он зашевелился — пировали уставшие люди, которых не так‑то просто было сбить с весёлости или опьянения. Но один из слуг, молодой, сутулый, неуверенно приблизился, осторожно лавируя между растянутыми ногами и опрокинутыми блюдами.