Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Служанка по-прежнему стояла на пороге, тяжело дыша, пальцы судорожно стискивали косяк. Она украдкой взглянула на Кирy, ожидая слова, приказа, утешения — чего угодно, лишь бы не оставаться одной среди этих звуков и страхов.

Девушка за прялкой так и не двинулась, уронив голову, будто боялась встретиться взглядом с хозяйкой или с этим самым криком, который теперь витал между домом и холмом, между надеждой и страхом.

— Как убили?

Служанка испуганно вскинула голову.

— Княгиня…

— Я спрашиваю. Как.

— Ножом, — слова будто сами падали с её губ. — Ножом в сердце. Так волхвы велели. Чтоб кровь прямо на идола стекала. Они руками держали, чтобы не дёргался…

Кира так сжала пальцы на створке, что ногти впились в дерево, костяшки побелели, кожа потянулась до боли. Весь мир сжался в это одно движение — в напряжении рук, в глухом звуке крови в ушах, в ощущении, что любое слово может всё разрушить.

Служанка, запинаясь на каждом слове, торопливо заговорила — голос дрожал, будто с трудом прорывался сквозь комок страха:

— Говорят, князь там был. Стоял. Смотрел. Ничего не сказал. Волхвы говорили, а он только кивнул.

— И народ? — спросила Кира, чуть повернув голову.

Служанка шумно выдохнула.

— Народ по-разному. Одни кричали, чтоб прекратить. Другие молчали. Третьи хвалили богов… Я сама слышала, один старик кричал: «Слава Перуну, очистится земля!» А рядом баба плакала: «Кровь на детях наших будет…».

С холма снова раздался рёв — уже не человеческий, а толпы.

Кира тихо сказала.

— Они требуют ещё.

Служанка кивнула медленно, будто боялась согласиться.

— Волхвы сказали, что знаки плохие до сих пор. Что дым стоит — значит, мало крови. Что надо искать виноватых.

— И кого они называют виноватым? — Кира обернулась полностью, её лицо оставалось неподвижным.

— Говорят чужих. Чужих в доме князя. Тех, кто не на капище. Тех, кто, как они сказали, «не под знаком Перуна рождён». Это я слышала сама. У ворот.

Кира задержала взгляд на служанке, долго, не мигая, будто пыталась разглядеть в ней хоть какую‑то опору или понять, что делать дальше. Тени от дыма, ползущего сквозь окно, скользили по лицу служанки, делая его ещё более испуганным, хрупким, почти детским. Несколько мгновений стояла тишина, тяжёлая, глухая, наполненная шумом города за стенами.

Потом Кира медленно выпрямилась, отпустила ставню, опустила руку, чувствуя, как ломит пальцы от напряжения. Она прошла несколько шагов по светлице, мягко ступая босыми ногами по скрипучим половицам, придерживая руки за спиной, будто не доверяя себе расслабиться даже на миг.

Её шаги почти не было слышно на фоне гула снаружи, но каждый шаг давался трудно — ноги казались ватными, движения неуверенными. Свет из окна легал полосами на полу, дробился дымом, резал помещение на свет и тень. Кира замедлила шаг, чуть задержалась у стены, опустив взгляд, чтобы не встретиться глазами ни с кем — ни со служанкой, ни с девушкой у прялки.

Она словно собиралась с силами, втягивая воздух короткими глотками, ловя в себе остатки спокойствия, которого не осталось ни в доме, ни во всём Киеве. За стенами продолжали кричать, рыдать, спорить; каждый звук резал по сердцу, отдавался дрожью в позвоночнике.

— Они говорят обо мне?

Служанка испуганно мотнула головой.

— Нет… не прямо… я… это не…

— Но мыслят именно так, — сказала Кира. — Правильно?

Служанка вжала плечи.

— Княгиня… люди боятся. Когда люди боятся, они говорят, что придёт в голову. Это всё дым. Дым мозги давит. Они…

Кира вздрогнула от звука — этот крик был совсем не похож на прежние: он не просто резал воздух, он словно протянулся через всё пространство между холмом и домом, длинный, пронзительный, с хрипотцой, в которой уже не осталось сил, только отчаяние и беззащитная боль. Он не закончился сразу, а продолжал тянуться, как рваная струна, будто голосу не давали оборваться, не позволяли исчезнуть в гуле толпы. Город замер, даже сквозь закрытые ставни было слышно, как этот крик впивается в самые дальние углы терема, в самую гущу страха.

Все слова, что застряли в горле Киры, осели, не прозвучав. Она, не раздумывая, шагнула обратно к окну, распахнула ставню обеими руками, раздвинув её так широко, будто хотела впустить в комнату всю правду этой минуты, даже если та окажется невыносимой.

Дым ворвался внутрь сразу, тяжёлой, горячей волной. Он ударил в лицо, слезил глаза, тут же липнул к коже, щипал носоглотку, пробирался сквозь волосы. Запах крови стал невыносимо явным — острым, резким, будто где-то совсем рядом пролилась свежая жизнь. Сквозь пелену дыма слышались рыдания, крики, глухой гул голосов, словно весь город стонал, не зная, куда деться от чужой боли.

Кира стояла у открытого окна, лицо побелело, но она не отступила. В этом дыму чувствовалось, что теперь нет ни одной стены, которая спасёт, и нет двери, которую можно запереть от происходящего. Всё, что творилось на холме, уже входило в дом с каждым вдохом, с каждой слезой, с каждым новым криком, разрывающим вечер на части.

— Ещё один? — спросила она едва слышно. — Или тот же?

— Говорят, что это не человек. Это волхвы кричат. Такое у них бывает, когда кровь льётся. Они зовут богов.

— Богов, — повторила Кира. — Или собственную власть.

Служанка заморгала, не решаясь отвечать.

— Скажи мне, — Кира обернулась к ней, голос оставался спокойным. — Люди там верят, что эти жертвы принесут что-то хорошее?

Служанка вздохнула.

— Они хотят верить. Им страшно. А волхвы говорят, что так надо. Что туман уйдёт. Болезни уйдут. Что война пройдёт мимо, если сейчас жертвы примут.

— И князь? — спросила она. — Что делает князь?

— Стоит с волхвами, — прошептала служанка. — И слушает. Всё слушает больше, чем дружину.

С холма потянулся новый звук — долгий, тягучий, растущий, будто медленно наполняет воздух. Это уже не был крик боли и не было хоровое пение жрецов. В этом звуке чувствовалась какая-то чуждая сила, что‑то животное, нечеловеческое: он начинался низко, будто бы ворчание, потом тянулся всё выше и выше, переходя в едва уловимый вой. Казалось, что вместе с дымом, с тяжёлым воздухом этот вой накрывает город, заполняет улицы и дворы, давит на плечи, проникает в самые дальние закоулки терема.