Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

class="p1">В этом звуке смешалось всё: усталость, страх, желание отпугнуть и одновременно притянуть что‑то неведомое, успокоить и напугать одновременно. Деревья у подножья холма будто пригнулись, птицы замолкли, даже собаки под теремом сжались и стихли, прячась под лавками.

Служанка, стоявшая в углу, вздрогнула так, что ткань её платья зашуршала по полу. Руки сами сжались в кулаки, плечи поднялись, губы судорожно зашептали молитву. Она вжалась в стену, как ребёнок, пытаясь спрятаться от звука, который будто прошёлся по комнате холодной волной. Её глаза наполнились слезами, дыхание сбилось, и она смотрела на Кирy, словно надеялась, что хозяйка найдёт слова, чтобы остановить этот чужой, жуткий, неумолимый вой.

Кира стояла у окна, не отрывая взгляда от холма. Воздух был густым, будто небо опустилось прямо в комнату. Внутри всё сжалось от того, что происходящее уже нельзя было ни объяснить, ни отвести от себя.

— Княгиня… можно я пойду? Мне страшно…

— Иди, — сказала Кира.

Кира вздрогнула всем телом и резко села, будто её действительно толкнули — сильно, без предупреждения. Темнота схлопнулась и тут же разорвалась вспышкой слепящего белого света, таким ярким, что заболели глаза. На долю секунды всё стало невыносимо чистым, стерильным — а затем этот свет налился густым, тяжёлым красным, словно кто-то перевернул сосуд с кровью и дал ей растечься по всему пространству.

Запах ударил сразу. Мел — сухой, порошковый, знакомый до отвращения. И поверх него — дым. Тот самый. Горячий, жирный, сладковатый, липнущий к нёбу, к языку, к памяти. Запах капища не исчез — он просто пришёл сюда вместе с ней.

Кира моргнула, пытаясь прогнать красноту перед глазами, и увидела ряды парт. Столы, поцарапанные, исписанные ручками. Белые стены. Плакаты с мышцами, костями, сосудами — аккуратные схемы, знакомые до последней подписи. Лампы под потолком светили ровно, холодно, как всегда. Всё было на месте. Всё было правильно.

Кроме крови.

Она стекала по стенам тонкими струйками, почти аккуратно, как если бы кто-то провёл кистью, проверяя цвет. Не капала — тянулась вниз медленно, оставляя за собой прозрачные следы. На одном из плакатов красная линия прошла точно по артерии, совпав с рисунком, будто кто-то намеренно подчеркнул схему.

Кира медленно повернула голову.

Прямо у доски, между таблицей с нервной системой и расписанием занятий, стоял идол Перуна. Огромный, тяжёлый, невозможный. Серебряная голова холодно отражала свет ламп, красная борода была тёмной, подсохшей, и всё равно казалось — вот-вот снова закапает. Он стоял в классе так же нелепо и пугающе, как нож, воткнутый в учебник анатомии: неуместный, но бесспорно реальный.

Мел у доски был размазан, будто кто-то пытался что-то написать и не довёл линию до конца. Под идолом лежала раскрытая тетрадь — страницы склеились, края потемнели.

Кира почувствовала, как подкашиваются ноги. Сердце билось глухо, неровно, дыхание сбилось. Она попыталась сделать шаг — парта рядом скрипнула, как обычно, слишком обычно для того, что происходило.

Сбоку раздался голос.

— Ты опоздала, Кира. Ты опять опоздала.

Она резко обернулась. Преподаватель по анатомии стоял у кафедры, чуть наклонившись вперёд, опираясь ладонями о край стола. Всё в нём было привычным: тёмный халат, потертый на локтях, аккуратно застёгнутый ворот, знакомая сутулость человека, который много лет проводит над учебниками и трупным материалом. Даже лицо — то же самое, до мелочей узнаваемое.

Но глаза…

Они были пустыми. Не слепыми — именно пустыми. В них не отражался свет ламп, не было движения, не было зрачков, только ровная, деревянная глубина, как у вырезанной фигуры. Такие же глаза смотрели на неё с серебряной головы Перуна у доски.

Кира почувствовала, как по спине медленно, липко пополз холод.

Преподаватель открыл рот. Движение было слишком плавным, неестественным, словно челюстью управляли не мышцы, а чья-то грубая рука.

— Нет… — выдохнула она, пятясь. — Нет, это не…

— Это экзамен, Кира, — сказал он. — Тебя же учили. Всё по плану. Подойди к телу.

— Какому телу? — она оглянулась, но ноги сами повели её вперёд.

На столе лежало тело.

Кира увидела его сразу, как только опустила взгляд, — вытянутое, неподвижное, накрытое до груди серой простынёй. Но стоило задержать взгляд, как лицо изменилось. Не резко — медленно, пугающе плавно, будто кто‑то листал страницы, не торопясь.

Сначала — пленник с холма. Перекошенное лицо, рот приоткрыт, на шее тёмная полоса, ещё влажная. Глаза стеклянные, уже пустые.

Мгновение — и черты поплыли.

Теперь это был парень из их группы в колледже. Тот самый, что сидел на третьей парте у окна, вечно опаздывал и шутил не к месту. Его лицо было бледным, слишком спокойным, как у человека, который просто прилёг и не встал. На губах — знакомая складка, от которой у Киры внутри что‑то оборвалось.

Снова движение, будто кожу осторожно стянули.

Подросток.

Братислав — не младенцем, а уже подросший: худой, нескладный, с острыми коленями и слишком серьёзным взглядом. На нём была короткая рубаха, испачканная у ворота. Он смотрел прямо на неё, без упрёка, без слёз — так, как смотрят те, кто уже всё понял.

Лицо дрогнуло, исчезло.

И снова — пленник. Тот самый. Круг замкнулся.

Кира вскрикнула — коротко, сдавленно, как от удара. Мир качнулся. Она резко закрыла глаза ладонями, вжимая их в лицо, будто могла стереть увиденное, выдавить его обратно во тьму.

— Нельзя закрывать глаза во время процедуры, — сказал преподаватель. — Ты должна действовать чётко.

— Отстаньте, — прошептала она. — Это сон… это сон…

Но голос не стих.

— Ты же хотела быть врачом. Вылечи. Или убей. Всё равно.

Она резко распахнула глаза — и свет аудитории исчез, будто его никогда не было.

Вместо ровного жужжания ламп — треск огня. Вместо гладкого пола — вязкая, неровная земля, тёплая под ногами. Кира стояла на капище. Костры горели вокруг — высокие, жадные, выбрасывая в небо искры. Дым стелился низко, давил на грудь, забивал дыхание. Свет был неровный, пляшущий, от него всё вокруг казалось живым и искажённым.

Идол возвышался над всем — огромный, непропорциональный, будто выросший из самой земли. Серебряная голова блестела в огне, отражая пламя острыми, холодными бликами. Из-под бороды медленно капала кровь — густая, тёмная. Капли падали вниз с тяжёлым, влажным звуком, впитывались в землю, уже пропитанную кровью до чёрноты. От неё тянуло железом и теплом, запах был свежий, почти сладкий.

Кира сделала шаг — подошва прилипла, оторвалась с чавкающим звуком. Она опустила взгляд и тут же подняла